В городе на глазах у всех разыгралась страшная семейная драма. Некто Серебряков, опекун малолетних сирот, так ловко запутал дело последних, что из опекунов сделался претендентом на опекаемое имущество. Когда Борису Николаевичу удалось защитить обвиняемого, преступность которого не вызывала сомнения в глазах местного общества, — его коллеги завидовали успеху до сих пор не особенно заметного адвоката, но зато в обществе все в один голос обвиняли Бориса Николаевича, упрекая его пятитысячным гонораром, полученным за ведение дела.

Борис Николаевич первый раз с тревогою прислушивался к мнению общества, и это пробудило в нём критику. Ему легко удалось припомнить и ещё такие же случаи из практики, когда удавалось реабилитировать заведомо преступных клиентов или смягчить их участь. Правда, на его памяти были и такие дела, в которых он явился действительно защитником напрасно осуждаемых, но таких дел было немного, да и велико ли ещё это добро по сравнению с тем злом, какое он совершил, удачно защитив Серебрякова?

Сцена, когда Борис Николаевич принёс домой заработанные пять тысяч, никогда, кажется, не изгладится из его памяти. С какой-то необъяснимой печалью в глазах посмотрела на эти деньги тогда Наталья Ивановна и, действительно, ничего не сказала, а только заплакала.

И с этого момента начался поворот в жизни Бориса Николаевича. Он теперь не сомневался в своём нравственном падении, и в нём сразу замерла надежда на исправление. Супруги долго не могли прикоснуться к этим злосчастным серебряковским деньгам, и на этой почве у них произошло несколько неприятных объяснений, из которых одно едва не кончилось крупной размолвкой.

Ссоры между Борисом Николаевичем и Натальей Ивановной стали повторяться чаще и чаще, и с течением времени прежняя дружба сменилась открытой враждой.

Чтобы подавить душевную боль, Наталья Ивановна старалась уйти в дела по библиотеке и в занятие в воскресной школе, а Борис Николаевич стал искать утешений на стороне, в среде скучающей губернской интеллигенции, и начал пить.

Адвокатскую практику он совершенно покинул, дав себе слово никогда не возвращаться к этому сомнительному делу.

— Бедняков клиентов мы с вами не будем защищать, — говорил он своим бывшим коллегам, — потому что они не прокормят нас, а хлебосольные богачи — несносны и ненавистны мне!..

Продолжая дальнейшую проповедь в этом духе, Борис Николаевич никого и ни в чём не убедил, вооружив против себя всех своих бывших товарищей по работе, и окончательно порвал с ними связь.

Его нравственная связь с женой также как будто порвалась, по крайней мере, так казалось обоим супругам. Они продолжали жить вместе, и взаимная отчуждённость была тяжела для обоих. Разочарованная в муже Наталья Ивановна разочаровалась в прелестях семейного очага и, проклиная себя за мимолётное влечение к личному счастью, стала искать утешения в общественной работе.

Потом, когда она убедилась, что Борис Николаевич не безнадёжно погибший человек, было уже поздно восстановить душевное равновесие в последнем.

К разочарованию Бориса Николаевича в адвокатуре как в общественной деятельности прибавилось разочарование в том, к чему он привязался после долгих лет одиночества: он уверил себя, что его Наташа потеряна для него навсегда, и совершенно опустился.

Борис Николаевич уехал в Петербург в надежде подыскать какое-либо занятие, так как в родном городе, где он себя опозорил, ему противно и ненавистно было всё, что напоминало ему о его падении. В Петербурге он целые полгода слонялся без дела, проживая остатки ненавистных ему серебряковских денег и, наконец, заболел белой горячкой; подобрав на улице, его поместили в больницу.

Его страстное, безумно отчаянное письмо к жене потрясло Наталью Ивановну, и когда она прочла строки, в которых Борис Николаевич описывал о том, как он хотел отравиться или броситься с Литейного моста в Неву и, долго нося в себе эти мрачные мысли, звал к себе свою дорогую Наташу, — молодая женщина бросила все свои занятия и поехала в Петербург. Мужа она нашла в Обуховской больнице, в ужасной обстановке, и они оба вновь примирились и начали новую петербургскую жизнь.

Наталья Ивановна занялась уроками и литературой, а Борис Николаевич подыскивал себе подходящие занятия. Вздумал было он заняться журналистикой, но из этой попытки ничего не вышло, и с тех пор началась его ненормальная жизнь. Он уже перестал искать себе занятий, живя какой-то странной мечтой. Ему представлялось, что вот-вот пройдёт ещё неделя или месяц, или год и явится какой-то человек или сложатся так обстоятельства жизни, что всё, чем он теперь жил, переменится, ему укажут на какое-то дело, и он горячо возьмётся за него. Перечитывая целыми днями газеты, журналы и книги, он воображал, что подготавливается к новой работе, и что уже совсем немного осталось времени до того момента, когда его призовут к новой деятельности и к новой жизни.

Жить всё время этим самообманом невозможно было, и Борис Николаевич вынужден был прибегать к средству, затушёвывающему больной мозг: удручённый одной и той же бесплодной, роковою мыслью, Борис Николаевич пил. Период беспрерывного опьянения длился обыкновенно, не больше недели, потом наступал период отрезвления недели на три, на месяц, а иногда и больше, что зависело от внешних обстоятельств или от личных настроений больного.

Наталья Ивановна прекрасно знала, что, при желании, она может оттянуть роковой момент, когда Борис Николаевич вынужден будет тихонько от неё послать кухарку за водкой. Покупал водку он всегда тайно от жены, прячась от неё, выпивал первые две-три рюмки, а потом уже пил в открытую, всё чаще и чаще уходя в прихожую за печку, где у него на полу стояла бутылка водки, со стаканчиком, опрокинутым на горлышко бутылки вместо пробки.