По опыту Наталья Ивановна знала, что уговорить мужа в таких случаях и просить его не пить — совершенно напрасная попытка, и она старалась показывать вид, будто не замечает поведения мужа, что всегда радовало Бориса Николаевича.

Всю минувшую зиму Наталья Ивановна опасалась за жизнь и здоровье мужа.

С самой осени, когда наступили короткие, ненастные дни и хмурые тёмные ночи, Борис Николаевич пил почти беспрерывно. Наступившие короткие периоды отрезвления не радовали ни его самого, ни Наталью Ивановну.

По утрам он провожал жену в город, целуя её руки и вымаливая у неё прощения.

— Вот подожди, голубчик Наташа, всё это скоро пройдёт… Я чувствую, что скоро я всю эту гадость брошу и вернусь к настоящей жизни. Я чувствую это, я не сомневаюсь в этом!.. — бормотал он с виноватым видом, запахивая полы летнего пальто.

Она с тоской смотрела в его глаза, полные слёз, и тихо повторяла:

— Да, да, Боря… Я тоже не сомневаюсь в этом… Ты скоро поправишься, примешься за свои записки, которые теперь обдумываешь, и мы заживём новой жизнью…

— Новой, Наташа, новой жизнью, — соглашался он, не выпуская её рук.

Иногда он со слезами на глазах молил жену не уезжать в город и не оставлять его одного, и Наталья Ивановна оставалась дома. В такие дни он, обыкновенно, меньше пил, и Наталья Ивановна, скрепя сердце, думала о газетной работе, которою приходилось манкировать.

Оставаясь одиноким, Борис Николаевич целыми днями ходил по комнатам и часто завёртывал в прихожую, где хранилась роковая бутылка с водкой. Ел он в таких случаях мало, скоро ослабевал и засыпал тяжёлым сном, бормоча какие-то бессвязные фразы или отдельные слова.

После масленицы Борис Николаевич слёг в постель, и Наталья Ивановна не на шутку струсила за его жизнь. Приглашённые доктора никакой помощи не оказали больному и ни чем не порадовали Наталью Ивановну.

При виде мужа, обрюзглого, с багровым лицом, мутными глазами и с трясущимися руками, Наталья Ивановна приходила в ужас.

Теперь ей уже нередко приходилось оставаться около больного в качестве сиделки. В минуты просветления Борис Николаевич брал руку жены, целуя, гладил её своими трясущимися пальцами и негромко, прерывающимся голосом, говорил:

— Ты не сердись на меня, Наташа, мой дружок… Из-за меня ты здесь остаёшься, а тебе надо работать… Газетная работа — святая работа, и я отрываю тебя от неё… Скоро, голубчик, всё это пройдёт, скоро… Только ты не отказывай мне в этом… — и он жестом ослабевшей руки указывал на бутылку с водкой.

Она как лекарство наливала в стаканчик водку и передавала мужу. Он выпивал, морщась и кашляя, и затихал, забрасывая на подушку голову с полузакрытыми глазами.

— Да… скоро всё это пройдёт, скоро… Я чувствую, что это последний пароксизм. Я отравлю в себе остатки того ужасного червячка, который сосёт моё сердце, и буду здоров душой и телом, — тихо говорил он, лёжа на подушке с закинутой головою. — Я сам раньше не верил в свои силы, думая, что воля моя порабощена… Оказывается, это неправда: я возрождаюсь к новой жизни… да… к новой…

Последних слов Наталья Ивановна не понимала и, когда Борис Николаевич замолкал, она тихо поднималась, уходила в соседнюю комнату и принималась за работу, которая в таких случаях не спорилась и тяготила молодую женщину.

Всю зиму она жила в отчаянии, наблюдала, как постепенно угасает жизнь близкого и дорогого ей человека. Она по прежнему любила его, с болью за своё бессилие помочь, искала способов, чем бы можно было исцелить мужа, и результатом этого явилось ещё большее отчаяние.

Весною с Борисом Николаевичем произошла какая-то непонятная перемена. Он вдруг бросил пить, оставил постель, расстался со своим летним пальто, заменив его пиджаком, но вся эта перемена не порадовала Натальи Ивановны.

Он стал необыкновенно угрюм и молчалив, нередко выходил из дома и бродил по узким улицам дачной местности. Возвращаясь домой усталым и ещё больше угрюмым, он брал в руки газету, делая вид, что читает, и всё обдумывал что-то упорно и не поверяя своих дум близкому человеку.

Когда растаял снег и пахнуло весною, Борис Николаевич собственноручно выставил вторые рамы окон, открыл на террасу дверь и, когда из города возвращалась Наталья Ивановна, торжественно объявил о наступлении весны.

— Теперь не будет этих противных зимних вьюг! — говорил он, улыбаясь. — Ты смотри, как светит солнышко, скоро лопнут на берёзах почки и трава зазеленеет.

Глядя на мужа, Наталья Ивановна радовалась: он показался ей иным, каким она давно уже его не видала.

Борис Николаевич обил парусиною террасу, посыпал дорожки садика песком и большую часть дня теперь проводил на воздухе. О водке он, как будто, совершенно забыл за это время и, в этом отношении, перестал беспокоить жену.

Как-то раз, после тёплого ясного дня, Борис Николаевич настоял, чтобы вечерний чай был подан на террасу. Наталья Ивановна уступила просьбе мужа, и они отпраздновали встречу весны чаепитием на террасе. Одевши тёплый жакет и накинув на плечи платок, Наталья Ивановна добродушно посмеивалась над мужем, но, наконец, и ему пришлось одеть пальто и шляпу.