Егорка былъ записанъ при рожденіи сыномъ крпостной двки и съ ея фамиліей, а она оставалась до смерти крпостной этого самого сосда, ее подарившаго или отпустившаго къ Соколову на словахъ. Будь она жива, новый помщикъ могъ бы и ее потребовать обратно, какъ свою собственность. Ея нтъ на свт, но сынъ ея, конечно, крпостной холопъ купившаго вотчину бригадира… А что онъ сынъ помщика дворянина Соколова, воспитанный въ дом вмст съ его законными дтьми наравн, какъ баричъ — до этого всего закону дла нтъ.

Такъ объяснили Соколову, когда онъ теперь, общавъ было не отлучаться дальше своего сада во всю жизнь — поскакалъ въ Угличъ. Потерялся бдный человкъ! Онъ любилъ своего востраго мальчугана Егорку не меньше, если не больше другихъ сыновей, которые вс были какіе-то будто вкъ сонные да лнивые, словно мшки съ крупой.

Изъ Углича Соколовъ, захватившій и сына, поскакалъ въ Ярославль къ родственнику и другу-намстнику.

Но ничего сдлать было нельзя. Права помщика на своего раба — права священныя, объяснилъ ему другъ-намстникъ. На сихъ правахъ и ихъ неприкосновенности зиждется все, и всякое благочиніе, и благоустроеніе государства.

Намстникъ могъ только посовтовать хать къ бригадиру и просить итти на отступное, на мировую…

Бросился несчастный человкъ къ бригадиру. Тотъ его не принялъ и срамно въ домъ не веллъ пускать. Пріхалъ къ себ Соколовъ въ вотчину и послалъ отъ себя гонца, предлагая въ обмнъ отдать за «своего единокровнаго сына Егора» сто лучшихъ десятинъ, что были черезполосицей середи земли бригадира.

Бригадиръ отвчалъ, чтобы «немедля ни мало выслалъ помщикъ Соколовъ самовольно проживающаго у него его бригадирова холопа Егорку, который ему нуженъ для опредленія въ должность коровника на скотномъ двор».

Соколовъ не вынесъ… Вечеромъ, покушавъ, пошелъ онъ отдохнуть, чтобы собраться съ мыслями, что длать. Онъ сказалъ сынишк, что хочетъ хать въ Москву хлопотать и просить, а не уступать…

Легъ отецъ Егора отдохнуть и уже не проснулся больше…

Помщика, убитаго ябедой, похоронили. Жена и дти много плакали.

Но затмъ жизнь ихъ пошла своимъ чередомъ и скоро, черезъ мсяцъ, дти такъ же прыгали и рзвились по горницамъ, гд уже не было отца, а мать ихъ точно такъ же и даже еще больше хозяйничала и хлопотала по дому и по имнію.

Одинъ Егоръ, которому было уже лтъ 17, ходилъ какъ тнь и ежедневно по-долгу сидлъ на могил отца, съ которымъ теперь потерялъ все.

Отъ бригадира снова пріхалъ посланный къ помщиц вдов объявить, что если она тотчасъ же добровольно не отпуститъ его холопа, то онъ самъ прідетъ съ своими людьми и силой уведетъ его, причемъ не отвчаетъ за могущее произойти въ ея усадьб…

— Что же длать-то, Егррушка? Ступай! сказала женщина. Не вводи меня съ дтьми въ бду, мы-то ничмъ не виноваты.

— А я-то… виноватъ въ чемъ? спросилъ Егоръ.

Но чрезъ часъ Егоръ Соколовскій уже халъ въ телг къ своему барину, бригадиру. Бригадиръ и не допустилъ его до себя, а веллъ опредлить на скотный дворъ.

Страшенъ былъ видъ новаго скотника. Повидай его баринъ-бригадиръ, то пожалуй бы струхнулъ и отпустилъ на волю. Вс люди сторонились отъ него, вс знали, что онъ барчукъ или полубарчукъ и любимый сынъ сосда, что скончался отъ любви въ нему и горести…

Егоръ усердно ходилъ за коровами, но не лъ, не спалъ и не говорилъ ни слова никому. Черезъ дв недли, несмотря на усердіе молодого скотника, помщикъ приказалъ его наказать розгами, не за вину какую, а въ острастку, чтобы зналъ, значитъ.

Егора наказали.

А чрезъ недлю въ саду, около террасы, нашли на дорожк помщика-бригадира съ головой, разрубленной топоромъ… И похоронили, не дивяся…

Вс знали чьихъ это дло рукъ.

А новаго скотника, изъ полудворянъ, не было нигд, онъ скрылся и съ тхъ поръ никто никогда его въ обихъ вотчинахъ не видалъ.

Проживъ кое-какъ семь лтъ гд попало и всюду подъ страхомъ острога, плетей, Сибири, Егоръ Соколовскій объявился на Волг и сталъ эсаулъ Орликъ въ шайк атамана Усти. И ему-то пророчили молодцы разбойники быть вторымъ Стенькой Разинымъ! Но эсаулъ только добродушно усмхался на это…

Въ Устиномъ Яр съ прізда Орлика началась суетня и движенье. Всть, что привезъ онъ о плывущей въ Астрахань блян, подняла всхъ на ноги. Надо было готовиться всякому, готовить оружіе, готовить лодки…

Атаманъ тоже чаще выходилъ изъ своихъ горницъ. Ефремычъ тоже хлопоталъ, длилъ порохъ и свинецъ между молодцами. Орликъ оглядывалъ у всхъ, у кого были, ружья и пищали… Топоры, ножи и бердыши точили… Нкоторымъ молодцамъ, въ награду за прошлое изрядное поведеніе, выдавали оружіе, какое по силамъ и умнью, у другихъ отбирали.