Много наслушалась она всякихъ разсказовъ пріятеля Стеньки о жить-быть на низовь и о понизовой вольниц, голытьб-сволок всесвтной. Недолго плутала казачка верхомъ по пустыннымъ мстамъ. Однажды, ввечеру, налетли на прозжаго молодого казака двое душегубовъ, но парень, назвавшись бжавшимъ съ родной стороны донцемъ Устиномъ, самъ отдался имъ въ руки и веллъ себя вести къ атаману — охотникомъ поступить въ шайку.

Ничего казакъ о себ сказать и пояснить не желалъ, но атаманъ, богатырь лтъ подъ пятьдесятъ, по имени Тарасъ, не сталъ и пытать парня-охотника, а принялъ въ число своихъ молодцовъ-головорзовъ. Но человкъ бывалый и много видвшій на вку — Тарасъ тотчасъ понялъ, что за человкъ вновь поступившій охотникъ. Съ перваго же дня Устинъ поселился въ хат самого атамана и съ нимъ рядомъ за столъ слъ ужинать, вмст съ эсауломъ Гвоздемъ и съ сыномъ атамана Петромъ, или Петрынемъ, какъ его звалъ отецъ.

— Устинъ, такъ Устинъ, парень, такъ и парень! Что намъ? сказалъ атаманъ Тарасъ и никому не повдалъ своей догадки.

Полгода прошло, и время будто взяло свое.

Устя повеселла и живо привыкла къ мужскому обороту рчи и безъ ошибки говорила: «я сказалъ, я видлъ, я думалъ»…

Молодецъ Устя сталъ не хуже другихъ молодцовъ, а въ двухъ битвахъ при разбо показалъ себ удале многихъ. Во второй битв при разгром расшивы на Волг даже наскочилъ подъ шашку и былъ раненъ въ голову: но за время болзни, лченія отъ раны, много новаго опять пережилося. Атаманъ Тарасъ, человкъ удивительный, совсмъ непонятный для всхъ, даже и для умной Усти, загадочный и темный человкъ, ухаживалъ за раненымъ, какъ мать родная, не отходя ни на шагъ, и наконецъ однажды объявился:

— Устя, что намъ таиться… заговорилъ онъ ласково: — давай все выложимъ, какъ на ладони. Я помщикъ, дворянинъ изъ-подъ Курска; ушелъ изъ-за убійства, во гнв, своей жены и ребенка, прижитаго не со мной, а съ моимъ же холопомъ крпостнымъ; здсь я опять прижилъ сына Петра отъ вольной жонки, которая давно померла, и вотъ двадцать лтъ живу съ Петрынемъ и атаманствую на Волг, на Кам, на Блой и Чусовой и гд придется. Разъ были мы съ Петрынькой и въ острог казанскомъ, да ушли, какъ водится… и опять загуляли. Скажи и ты. Видишь, я теб не чужой человкъ, люблю тебя, ровно какъ сына родного.

— Мн сказаться, откуда я пришелъ и что натворилъ — нельзя! отвчала Устя.

— Малое дитя, неразумное, да неужто же ты мнишь, что мн глаза ты отвела своей одеждой? Я съ перваго дня зналъ и видлъ, что ты не парень, а двица, да и красавица-двица. И Петрынь тоже давно это знаетъ, но положили мы молчать и другихъ молодцовъ въ оборон держать — теб же въ помощь. Хочешь за парня прослыть, ну, и пускай.

Устя удивилась; она думала, что никто ея тайны не разгадалъ.

— Разумница ты удивительная, сказалъ Тарасъ, — видно, на всякаго мудреца много еще простоты. Ты вотъ что птица-тетеревъ или бакланъ: уткнетъ голову въ мохъ или въ камышъ, зажмурится и думаетъ, что и его не видно. Наши молодцы, встимо, не догадались, имъ не до того; сказываютъ только и дивятся, что ты парень худощавъ, съ малыми руками да ногами. И поршили они, что ты дворянскаго происхожденія.

Устя созналась, конечно, во всемъ и подробно, искренно разсказала атаману всю свою злую судьбу.

— Бываетъ и хуже, родная, ршилъ Тарасъ:- моя судьба хуже. Каково было мн убить жену, убить неповиннаго младенца, бросить помстье и крпостныхъ людей, и довольную, сытую и веселую жизнь и итти въ разбойники; а не могъ себя обуздать, не могъ стерпть. Молодъ былъ, да и жену крпко любилъ; а она меня промняла на моего же дозжачаго, на псаря, только за то, что онъ смазливъ былъ да псни хорошо плъ ей. А ребенка малаго погубилъ ужъ не во гнвъ на него. Чмъ онъ повиненъ! А нельзя было иначе: не оставайся посл моего уходу незаконный наслдникъ, холопье отродье, да съ моимъ именемъ дворянскимъ, да владльцемъ всего моего имущества, когда у меня братъ родной и племянники законные были. О правд людской надо было подумать. Ну, теперь они владютъ моимъ имуществомъ и поженились, и расплодились… и меня лихомъ поминаютъ, какъ убійцу, осрамившаго ихъ родъ… Да и все такъ на свт.

Бесда эта Тараса съ Устей глубоко врзалась въ память ея. Цлый день и послдующіе атаманъ искренно пробесдовалъ съ двушкой, разсказывая многое о себ, разспрашивая и ее о подробностяхъ ея жизни. И онъ первый заронилъ въ душу Усти диковинную мысль о ней же самой, объ ея прошломъ. Узнавъ все о двушк, Тарасъ сказалъ задумчиво:

— Поминай добромъ и молися за душу сердечнаго попа… А что ты не его, а этого молодца-кабардинца дочь — въ этомъ я самъ руку отрубить дамъ. Ты, поди, одна на всю станицу этого не знала.

И Устя сразу вспомнила многое, и это многое теперь стало ясно ей и подтверждало подозрніе умнаго атамана Тараса. И ей меньше жаль стало своей станицы на Дону: казачество ей, стало быть, — чужое! Ея отецъ Богъ всть гд и даже вры иной, нехристіанской, а вернулся въ свою, мухамедову.

— Стало быть, здсь на Волг и коротать жизнь! подумала она. Атаманъ Тарасъ, хоть и пожилой, шибко полюбился Уст, посл того какъ оба исповдали, каждый свое: всю жизнь, невзгоды, горе и бды, даже вс помыслы свои тайные, все, что кому мило и дорого было, все, что не по сердцу на свт, все, что грезится въ темномъ будущемъ.

Прежде часто Устя думала, что Тарасъ куда добрый да умный человкъ, теперь же она совсмъ уже иначе на него глядла, будто на близкаго человка, родного, но не такъ, какъ когда-то на священника или на Темира; скоре ужъ такъ, какъ однажды въ степи на Стеньку, который, собой играя, помогъ ей бжать изъ острога, а потомъ добылъ коня и веллъ спасаться, только прося изъ милости его не забывать. Но къ Стеньк у нея на мгновеніе при разставаніи только въ степи шевельнулось какое-то чудное и незнакомое ей дотол чувство и тотчасъ же исчезло… А теперь то же самое хорошее чувство шевелилось и сказывалось все чаще да больше. Это была какая-то новая дружба съ Тарасомъ. Она ни словомъ не заикнулась объ этомъ съ атаманомъ, но ей чудилось однако, что лицо ея и глаза говорятъ ему объ этомъ ежечасно, помимо ея воли… А Тарасъ будто знаетъ и видитъ все… и будто онъ ждетъ чего-то, чтобы заговорить съ ней объ этой ихъ «новой дружб», но все повернулось иначе. Незадача, несчастье и лихая доля Уст видно ужъ были написаны на роду.