— Тарасъ, Богъ съ тобой! Что ты… ты будто собираешься куда, далече!.. черезъ силу, отъ отчаянья и страха, выговорила Устя.

— Такъ, родная, къ слову пришлось… Я на два денька. Ну, прости, двушка.

Тарасъ обнялъ крпко и поцловался съ Устей. Почудилось ему, что губы Усти холодны, какъ ледъ и дрожатъ.

Двушк вдругъ захотлось ему прямо сказать одно завтное слово… но онъ живо отвернулся отъ нея и заговорилъ съ сыномъ.

— Ну, прости, сынокъ… Помни, коли что, сейчасъ утекайте домой, а то и васъ накроютъ. Да это я такъ; а черезъ два дня я вернусь безпремнно.

Черезъ два дня Тарасъ былъ въ острог, въ кандалахъ и на цпи прикованъ къ стн, какъ песъ. Берегло начальство, какъ зеницу ока, славнаго волжскаго разбойника, что двадцать лтъ не давался имъ, какъ кладъ.

Какъ же онъ теперь-то маху далъ?

Онъ самъ явился къ воевод!..

— Погулялъ, буде! сказалъ онъ. — Намаялся да и прискучило. Судите и казните.

Боялся Тарасъ одного — кнута и Сибири. Но скоро узналъ, что съ нимъ будетъ, и перекрестился. Будетъ за вс его долголтнія лиходйства по низовью Волги, Кам и по Чусовой примрно строгое наказанье — четвертованье.

Узнала Устя о поимк и заключеніи Тараса, и во второй разъ въ жизни сердце ея будто содрогнулось и кровью горячей облилося. Первый разъ было съ ней такъ, когда она, прискакавъ изъ острога домой, нашла домикъ отца еодора, заколоченный досками, а теперь вотъ во второй разъ… И еще тяжеле, еще ужасне. Теперь она, благодаря признаньямъ Петрыня бездушнаго, смутно чуяла правду. Тарасъ ее любилъ, какъ же онъ уступилъ ее сыну, а самъ вдругъ попалъ въ острогъ?

Въ первую минуту Устя собралась было итти къ воевод и добровольно отдаться, чтобы очутиться около Тараса, но Петрынь краснорчиво убдилъ двушку, что отецъ непремнно уйдетъ и явится въ скорости домой. Главное дло имъ самимъ бжать скоре изъ города; попадутся они, тогда и Тарасъ пропадетъ изъ-за нихъ, потому что онъ ихъ не броситъ въ острог, а троимъ вмст бжать мудрене.

Чрезъ силу и противъ воли согласилась Устя, и они въ ночь осторожно покинули городъ. Съ этого дня, ежедневно, ежечасно ждала Устя атамана Тараса домой… Петрынь тоже надялся и утшалъ ее, и тоже ждалъ.

Прошелъ мсяцъ, эсаулъ Гвоздь отправился въ городъ развдать объ атаман. Прошелъ еще мсяцъ, а ни о Тарас, ни о Гвозд не было ни слуху, ни духу.

Шайка безъ начальства стала разбгаться и бунтовать. Устя тоже собралась опять въ городъ, и Богъ всть, что могла бы она сотворить съ собой, если бы отправилась, но на счастье ея вернулся эсаулъ и повдалъ о судьб Тараса.

Атамана ихъ казнили четвертованьемъ, а голову и руки развезли по городу и прибили на заборахъ у разныхъ заставъ.

Весь городъ диву дался, да и самъ Гвоздь, разсказывая, вдругъ затрясся, вспоминая, какъ атаманъ помиралъ. Онъ исповдывалъ вс свои грхи народу, все кланялся земно на вс четыре стороны, и все повторялъ:

— Простите меня, окаяннаго, православные, замолите мою душеньку черную, гршную. Я человко-убивица, съ крови младенца новорожденнаго началъ свои лиходйства.

И сталъ онъ самъ просить палача, чтобы прежде ему руку его правую отрубили, чтобы ему видть ее, окаянную, дьяволомъ искушенную.

— А послднія его слова были про тебя, молодецъ! сказалъ Гвоздь: перекрестился онъ и здорово крикнулъ, подставляя голову подъ топоръ: прости, прощай, Устя.

Отъ этого слова Гвоздя — Устя, давно ужъ сама не своя, похолодла и повалилась на землю. Мсяцъ протомилась она…

Красавица-казачка, надвшая мужское платье для побга изъ острога, а затмъ явившаяся въ немъ на Волгу молодцомъ Устиномъ, была уже теперь давно атаманомъ.

Петрыня, дряннаго, слабодушнаго и трусливаго, не могли конечно выбрать въ атаманы; что же касается до замужества красавицы, то она слишкомъ любила память самоотверженнаго Тараса, чтобы любить его сына. Петрынь былъ ей почти противенъ, когда она вспомнила, что изъ-за него погибъ отецъ его и изъ за него потеряла она въ Тарас человка, котораго любила. Самопожертвованіе и погибель Тараса было ошибкой, было роковымъ недоразумніемъ. Все сдлали ея молчаніе, да лукавство и ложь Петрыня. Если Петрынь не зналъ, что Устя любитъ его отца, то могъ догадываться, что на него самого она смотритъ, какъ на товарища. Разумется, Петрынь сначала всячески и упорно добивался любви Усти. Двушка, только что принявъ атаманство, еще неувренная въ преданности всхъ молодцовъ шайки, еще незнавшая, какъ отнесутся къ ней вс, если узнаютъ ея полъ, — лукавила, хитрила и, не отказывая и не ссорясь съ Петрынемъ, оттягивала время.

Но вскор явился въ шайк новый молодецъ, котораго сразу вс полюбили — Егоръ Иванычъ Соколовскій, или Орликъ. Прежній эсаулъ Гвоздь, попавшись на базар въ город Камышин, былъ угнанъ въ Сибирь, и Орлика тотчасъ выбрали на его мсто, хотя Петрынь добивался почетнаго званія. Новый эсаулъ, разумется, тотчасъ угадалъ, кто атаманъ шайки, и, какъ прежде Тарасъ, влюбился въ Устю; одновременно онъ возненавидла лукаваго и злого Петрыня.

Устя, имя теперь новаго эсаула, добраго, храбраго, умнаго и горячо ей преданнаго, уже стала дйствовать прямо и открыто, не стсняясь съ Петрынемъ. Единственно, что она считала своимъ долгомъ по отношенію къ покойному Тарасу, — не давать Петрыня въ обиду своимъ молодцамъ, которые, безъ ея защиты, давно бы уходили его.