— He можешь ли ты мн сказать, какую роль играютъ въ салон госпожи Фурніе жены ея постителей? — коротко и рзко прервала маіорша его повствованіе. Сынъ ея молчалъ, пораженный этимъ вопросомъ, и глаза его устремились въ полъ.

— Большая часть этихъ мужчинъ холостяки.

— А женатые оставляютъ своихъ честныхъ женъ дома, — добавила она съ неожиданной смсью подавленнаго гнва и леденящаго презрнія. — Ты очень ошибаешься, если думаешь ослпить меня роскошью и почтенной знаменитостью салона танцовщицы; я знаю, какое легкомысліе и грязь царятъ за разрисованными декораціями, и эти знанія я пріобрла дорогой цной.

Феликсъ содрогнулся при этихъ словахъ, — они бросали лучъ свта на его смутныя дтскія воспоминанія о нкоторыхъ непонятныхъ для него происшествіяхъ въ родительскомъ дом въ Кенигсберг; теперь онъ понялъ ихъ; теперь онъ зналъ, почему его мать, переодтая и окутанная вуалью до неузнаваемости, тайкомъ уходила по вечерамъ изъ дома, — она тайно слдила за его отцомъ… Это открытіе отняло у него послднюю надежду, — дло шло не о борьб съ «мщанскими предразсудками» только, передъ нимъ стояла оскорбленная, упорно непримиримая супруга, права которой были попраны этимъ «классомъ людей». Имъ овладло отчаяніе.

— Я не могу и не хочу оcпаривать твоего строгаго сужденія, потому что я не знаю, что ты пережила, — сказалъ онъ, стараясь побороть волненіе. — Въ общемъ я согласенъ съ тобой — хотя я могу поклясться, что въ дом Фурніе я не видлъ ничего неприличнаго и безнравственнаго — я не хочу брать жену съ подмостковъ, затмъ я и пріхалъ сюда теперь… Люсиль еще не выступала на сцен, хотя она уже вполн артистка. Госпожа Фурніе, звзда которой начинаетъ меркнуть, сама учила ее; она такъ уврена въ блестящей будущности своей дочери, которую она, конечно, желаетъ эксплоатировать, что даже отказала графу Л., который просилъ у нея руки Люсили. Люсиль должна въ скоромъ времени дебютировать, и я долженъ этому воспрепятствовать, во что бы то ни стало.

— А двушка любитъ танцы? — сухо спросила маіорша.

— Да, страстно. Но она отказывается отъ своего призванія, отъ славы и блестящей карьеры ради меня, — его голосъ сдлался тише, и въ немъ послышались мягкость и нжность, — изъ этого ты можешь понять, мама, какъ она меня любитъ.

Въ отвтъ на это маіорша выразительно и насмшливо кивнула головой.

— А жаждующая денегъ и славы мамаша въ Берлин, насколько я понимаю, и не подозрваетъ объ этихъ планахъ и намреніяхъ? — спросилъ совтникъ.

— Нтъ, — отвчалъ Феликсъ. Въ тон и въ каждомъ движеніи допрашивающаго было столько раздражающей насмшки, что ему трудно было сдерживаться, и онъ добавилъ: — я, какъ честный человкъ, долженъ прежде точно опредлить, что я могу предложить госпож Фурніе взамнъ ея собственныхъ плановъ и предложеній другихъ жениховъ.

— Это кажется легко сдлать, — сказалъ совтникъ. — Не думаю, что жалованье референдарія не трудно счесть — его какъ разъ хватитъ на булавки мадемуазель Фурніе.

Краска гнва и негодованія вспыхнула на лиц молодого человка, но онъ все еще сдерживался.

— Я ршилъ оставить государственную службу и устроиться здсь въ город нотаріусомъ.

Въ эту минуту рука маіорши тяжело опустилась на его плечо, и никогда еще голосъ его строгой матери не звучалъ такъ жестоко и неумолимо, какъ при слдующихъ словахъ:

— Одумайся, Феликсъ, — мн кажется, что ты бредишь. Чтобъ совершенно разсять туманъ въ твоей голов, я подскажу теб, что ты, строго придерживаясь правды, долженъ сказать госпож Фурніе, у которой княжескій домъ въ Берлин, которая отказываетъ знатному жениху и ожидаетъ милліоновъ отъ балетныхъ прыжковъ своей ученицы; ты долженъ сказать ей: мн не предстоитъ никакой карьеры, у меня нтъ ни гроша собственнаго состоянія, и я долженъ существовать на то, что мн дадутъ мои кліенты. Ваша принцесса дочка должна будетъ надть фартукъ и ходить въ кухню или чинить худое блье; ея свтскіе таланты ей не понадобятся у меня, такъ какъ комната бднаго нотаріуса не салонъ, который посщается сіятельными особами — матери же своей я никогда не посмю ее представить.

— Матушка! — воскликнулъ молодой человкъ.

— Сынъ мой, — продолжала она, не обративъ вниманія на его восклицаніе, въ которомъ слышались мука и горе, — ты только что высказалъ желаніе быть очень богатымъ, и, какъ я теперь вижу, ты имлъ къ тому полное основаніе, потому что «княжеское содержаніе» дома требуетъ большихъ денегъ. Ты думалъ воспользоваться для этого состояніемъ твоей матери, и ты, можетъ быть, отчасти правъ. Но состояніе это заботливо собиралось грошами и пфеннигами въ теченіе трехъ столтій честнымъ трудомъ семьи, и я говорю теб, - при этихъ словахъ она величественно выпрямилась и подняла правую руку, — что я не дамъ своего наслдія на безпутную жизнь комедіантовъ, а лучше возвращу все до послдняго гроша въ родъ Вольфрама. Такъ и знай!

— Это твое окончательное ршеніе, матушка? — спросилъ сынъ съ поблвшими губами и потухшимъ взоромъ.

— Мое окончательное ршеніе… Выкинь эту двушку изъ головы — ты долженъ это сдлать, говорю теб это разъ навсегда! Я хочу вдь добра теб, - потомъ ты будешь меня благодарить.

— За разбитое счастье не благодарятъ, — возразилъ онъ, и голосъ его, все боле и боле возвышаясь, зазвучалъ гнвомъ, котораго онъ ужъ не могъ боле сдерживать. — Высыпь свои капиталы въ колыбель маленькаго Вольфрама, — они твое наслдіе, и ты можешь распоряжаться ими по своему усмотрнію. Но ты не можешь вмшиваться въ мои сердечныя дла, эгоистически врываться въ мою жизнь, какъ будто я вещь, предметъ безъ крови и плоти, кусокъ воску, которому можно придать какую угодно форму и вдохнуть въ нее духъ Вольфрама… Ты ужъ однажды повернула мою жизнь по собственному произволу, что я называю незаконнымъ грабежомъ. Я былъ тогда ребенкомъ и долженъ былъ подчиняться теб. Но теперь у меня своя воля и я не позволю себя вторично ограбить съ безчеловчной жестокостью.