— Глупый Феликсъ! — сказала она и потрясла его за ухо. — Что съ тобой было, когда я пришла? A я пришла такая гордая своей блестящей продлкой, выполнить которую было не такъ-то легко… У меня вдь отъ мамы врожденная потребность прыгать, плясать, а больше всего слышать изъ тысячи устъ «браво», видть восторгъ тысячи глазъ — все это говорило во мн, милый, громче, чмъ ты думаешь.

И ловкимъ движеніемъ, точно змя, она выскользнула изъ его объятій, между тмъ, какъ его густыя блокурыя брови вдругъ мрачно нахмурились. Она засмялась и стала ихъ разглаживать рукой.

— Бабушка очень сердилась и бранилась за телеграмму, — быстро продолжала она, чтобы сгладить непріятное впечатлніе, — но сейчасъ же велла укладываться у себя на глазахъ въ столовой. Праведный Боже! Какая закипла работа! Минна и старая бабушкина ворчливая камеристка притащили по крайней мр половину гардероба и скоро бабушка вмст со своимъ кресломъ исчезла за горой газовыхъ юбокъ, и я видла по временамъ, какъ по ея чепчику мелькалъ желтый шлейфъ въ то время, какъ она бранилась и распоряжалась… Ахъ, Феликсъ, у меня подергивались ноги при вид всхъ этихъ блестящихъ театральныхъ принадлежностей, постепенно приготовленныхъ для меня мамой; а когда былъ принесенъ восхитительный костюмъ Жизеллы, у меня на глазахъ навернулись слезы… Но, ты успокойся, — вдь я по уши влюблена въ тебя, — я мужественно проглотила свои слезы и въ душ смялась надъ «Madame Lazare n'ee de Rougerole» [6] , которая въ эту минуту говорила моей горничной: «Минна, не вздумайте въ вокзал идти фамильярно рядомъ съ мадемуазель Фурніе! Вы должны идти сзади и смотрите, не разболтайте въ Вн, что вы одна сопровождали ее въ дорог!» Ха, ха, ха, въ Вн! Я уже твердо ршила, что отправлюсь къ своему милому. И вотъ я здсь Феликсъ! Минна съ сундуками и картонками сидитъ въ отел, плачетъ и смется, и страшно боится мамы и бабушки. He пошлешь ли ты за ней?

Онъ вздрогнулъ, точно крыша обрушилась на него, — страшная дйствительность снова возстала передъ нимъ!

— Нтъ, она не подетъ сюда, — сказалъ онъ глухимъ голосомъ, — да и ты не можешь здсь оставаться, Люсиль.

Теперь только она оглядлась кругомъ и смясь, всплеснула руками.

— Ахъ, какъ это чудно, ты попалъ въ кладовую своей матери? — сказала она, показывая на открытые шкафы. — Откровенно говоря, я ни за что не хотла бы остаться здсь навсегда, — прибавила она после дальнйшаго осмотра; она содрогнулась, когда взоръ ея скользнулъ по глубокой арк, въ которой царилъ мракъ. — Я бы смертельно боялась здсь. Когда ты мн говорилъ о монастырскомъ помсть, я представляла себ мраморныя колонны, величественныя арки и фонтаны во двор. И вдругъ работникъ приводитъ меня къ этому ужасному гнзду и увряетъ, что это монастырское помстье — я чуть не побранилась съ нимъ. Боже мой! Какой входъ! Я чуть не попала въ ведра, стоящія на дорог: маленькій ребенокъ отчаянно кричалъ гд-то. Наврно это маленькій Вольфрамъ, надежда рода? — въ сняхъ пахло жаренымъ саломъ — пфъ… сало!.. и потомъ эта милйшая особа, которая привела меня сюда и которая, какъ мн кажется, представляетъ собой и швейцара, и лакея, и горничную. Она многозначительно усмхалась и покровительственно похлопала меня по спин.

На ея нжномъ бломъ лбу появились складки, и она прибавила полунасмшливо, полуозабоченно.

— Насколько я понимаю, Феликсъ, ни мама, ни бабушка не должны никогда быть здсь. Вышелъ бы страшный скандалъ, и несчастные Ружероль должны были бы en tour [7] перевернуться въ своихъ гробахъ.

— Успокойся, Люсиль, ни мама, ни бабушка никогда не попадутъ въ этакое непріятное положеніе, — возразилъ молодой человкъ, тяжело дыша, — пойдемъ и мы отсюда.

— Какъ, сегодня же вечеромъ? — прервала она его съ изумленіемъ. — He повидавъ твоей матери?

— Моя мать не приготовлена къ пріему такой гостьи, какъ ты.

— Ho, Боже мой, я совсмъ не взыскательна! Ты самъ всегда говоришь, что я мъ и пью, какъ птичка — конечно, сала я сть не буду. Но фрау Вагнеръ, наша старая кухарка говоритъ постоянно, что въ каждомъ порядочномъ дом всегда найдется въ буфет майонезъ или что-нибудь въ этомъ род, что я люблю.

Онъ крпко сжалъ губы, молча взялъ со стола соломенную шляпу и тихо и осторожно надлъ ее на темные локоны молодой двушки.

— Ну, какъ хочешь, — сказала она, пожимая плечами, и приколола шляпу золотой шпилькой. — Мы пойдемъ въ отель.

— Нтъ, я поведу тебя въ домъ Шиллинга, къ нашему другу, барону Арнольду.

— Это мн нравится, я очень этому рада, Феликсъ! Милый баронъ Шиллингъ! Я его люблю!.. А увижу я его молодую жену? Я умираю отъ любопытства, красива ли она, — для меня это самое главное, было бы теб извстно.

При этихъ словахъ она встала на цыпочки, что-бы посмотрть въ висвшемъ между двумя окнами маленькомъ зеркал, «прилично» ли надта шляпа, но, со смхомъ махнувъ рукой, отказалась отъ этой попытки.

— Бабушка хорошо знала отца баронессы, старика фонъ Штейнбрюкъ въ Кобленц, продолжала она болтать, она говоритъ, что онъ воспитывалъ свою единственную дочь въ монастыр.

— Бабушка права, — сказалъ онъ и опустилъ ей на лицо вуаль. Изъ-за узора чернаго кружева лишь мстами видна была блая бархатистая кожа, да сверкали, какъ звзды, большіе блестящіе глаза.

— Вотъ мы и готовы, — сказала она и взяла свой носовой платокъ. Феликсъ подалъ ей руку.

— Дорогая моя, — просилъ онъ, понизивъ голосъ и останавливаясь въ дверяхъ, — не разговаривай, пока мы въ дом, и иди какъ можно тише съ лстницы.

— Но, Боже мой, почему же это? Вдь мы не воры? — съ удивленіемъ спросила она. — Ахъ, должно быть, ребенокъ боленъ?

— He боленъ онъ, но у него слабые нервы.

— A, понимаю.

Они вышли въ переднюю. Молодой человкъ страшно волновался. Руки его сжимались, какъ въ судорогахъ, и по мр приближенія къ дверямъ горяче и лихорадочне становилось его желаніе, чтобы его мать не встртилась съ Люсилью.

Совсмъ смерклось. Внизу въ сняхъ зажгли уже стнную лампу, которая бросала слабый свтъ и представляла въ какомъ-то страшномъ вид деревянныя рзныя фигуры перилъ; въ отворенную дверь видно было широкую пасть камина и глубокую арку двери, ведшей въ заднее строеніе, мимо которой должны были пройти спускавшіеся съ лстницы молодые люди.