Сдлалось очень душно. Южную сторону неба покрывала грозовая туча; она медленно надвигалась своей какъ бы свинцовой тяжестью, и подъ ней постепенно угасала вечерняя заря, и въ домахъ становилось все темне и темне, какъ будто бы наступала ночь.

Внизу на переднемъ двор царствовала теперь спокойная тишина. Ворота были заперты; арка ихъ казалась увнчанной пучками клевера, зацпившимися въ трещинахъ при прозд высоко нагруженныхъ возовъ. Прекратился также и скрипъ калитки, когда ушла послдняя запоздавшая покупательница со своимъ кувшиномъ молока. Птичники были заперты, павлины и индйки услись подъ низкой крышей на своихъ насстахъ и только неугомонные голуби еще полоскались у колодца.

Въ платановой алле Шиллингова дома также прекратилось всякое движеніе; вс пестрыя, яркія подушки были убраны съ чугунныхъ дивановъ, и этотъ салонъ подъ открытымъ небомъ со своими стройными стволами и неподвижными вершинами обрисовывался на высоко поднимавшейся туч. Изъ цвтущаго боскета черезъ обвитую плющемъ стну неслось благоуханіе на монастырскій дворъ, который, какъ и въ прежнія времена, когда на скамейкахъ подъ липами еще сидли монахи, весь заросъ густыми кустами шиповника, боярышника и сирени, въ которыхъ скрывались гнзда маленькихъ пвчихъ птичекъ.

Минуты проходили за минутами, а Феликсъ все еще ходилъ взадъ и впередъ по комнат… Бывала ли когда-нибудь такая мертвая тишина въ монастырскомъ помсть, какъ теперь, когда онъ съ тяжелымъ сердцемъ и бившимися висками прислушивался къ малйшему признаку жизни?… Онъ снова подошелъ къ открытому окну и смотрлъ въ вечернія сумерки, — наконецъ, кто-то поднялся по лстниц и шелъ черезъ переднюю! Дверь отворилась, и движеніемъ воздуха приподнялись волосы на вискахъ у молодого человка; но онъ не обернулся, — онъ не ршался взглянуть въ разгнванное лицо матери. Легкій шорохъ, какъ будто птица зацпила крыломъ стну, раздался позади него, въ комнат раздался запахъ розъ, и дв нжныя ручки закрыли горячіе глаза молодого человка. У нeгo сердце перестало биться, и какой-то разслабляющій ужасъ охватилъ его съ головы до пятъ.

— Люсиль! — чуть слышно прошепталъ онъ, точно ему стянуло горло.

Въ ту же минуту глаза его были освобождены, и прелестное воздушное созданье со смхомъ повисло у него на ше, а за дверью, которая только что закрылась, онъ увидлъ широкое лицо удалявшейся скотницы, которая привела гостью.

— Боже мой, Люсиль, что ты сдлала? — вскричалъ онъ вн себя. Нжныя ручки двушки моментально соскользнули съ его шеи, и милое личико ея вытянулось отъ невыразимаго смущенія: она посмотрла на него полуиспуганно, полусердито.

— Что я сдлала? — повторила она съ досадой и надувшись. — Я убжала. Разв это такъ дурно? — Онъ молчалъ и со страхомъ прислушивался, — теперь лучше не приходила бы его строгая мать. Ему казалось, что его сокровище, его кумиръ попалъ въ львиный ровъ.

— Пожалуйста, Феликсъ, не стой тамъ, какъ пораженный громомъ! — съ нетерпніемъ сказала Люсиль и сердито надвинула на лобъ соломенную шляпку. — Шутка не удалась, какъ я вижу, я думала, что это будетъ забавне! Что касается меня, — она небрежно пожала плечами, — я могу ухать обратно, если не во-время попала.

— Нтъ, нтъ, — вскричалъ молодой человкъ; онъ порывисто прижалъ ее къ своему сердцу и покрывалъ ея нжное личико страстными поцлуями.

— Уфъ! — отряхнулась она, со смхомъ вырвавшись отъ него. Она бросила шляпу и носовой платокъ на столъ и откинула на спину длинный спустившійся на грудь локонъ.

— Ну вотъ, теперь ты опять умникъ, сокровище мое, — сказала она. — Если-бы ты вчера былъ у насъ! Что у насъ было, ты и представить себ не можешь!.. Мама телеграфировала, что свихнула себ ногу и потому не можетъ продолжать гастролей, что директоръ позволилъ мн танцевать вмсто нея Жизелль въ балет «Жизелль и Виллисы» и что я должна тотчасъ хать туда… Я въ это время cидла на балкон и лакомилась вмст съ какаду конфектами, которыя ты мн привезъ; телеграмма произвела такой переполохъ, какъ бы лопнувшая въ дом бомба: горничныя, лакеи, даже кухонный персоналъ — вс бгали взадъ и впередъ и суетились, какъ муравьи.

Она закончила свое описаніе короткимъ мелодическимъ смхомъ и старалась снова прицпить свои золотые часики, которые она нечаянно быстрымъ движеніемъ выдернула изъ за пояса.

— Я бы желала только, чтобы ты видлъ бабушку, — продолжала она. — У нея опять невралгія въ лвой ног и она сидитъ, какъ прикованная, въ кресл… Ты знаешь ея гордый властный взглядъ, внушающій уваженіе, а когда она начнетъ говорить о своемъ род, о давно истлвшемъ маркиз Ружероль, мн даже длается страшно. Она снова пересчитала всхъ Генриховъ и Гастоновъ, кости которыхъ каждый разъ перевертываются въ могил, сердито топала здоровой ногой и говорила, что мама глупо длаетъ, отправляя меня, послдній отпрыскъ древняго рода, въ дорогу съ одной только Минной, глупой горничной — ну, a по моему совсмъ даже не глупо!

Она лукаво усмхнулась. При каждомъ ея неизъяснимо-граціозномъ движеніи звенли дорогіе браслеты на ея рукахъ, шуршало серебристое срое шелковое платье, и сильный ароматъ розъ уже давно заглушилъ запахъ фiалокъ, распространявшійся отъ шкафа съ бльемъ.

Теперь она пытливо смотрла на молодого человка своими большими глазами, казавшимися то карими, то зелеными. Онъ стоялъ какъ бы въ оцпенніи, опираясь рукой на столъ. Забывъ и о грозномъ положенiи длъ въ настоящую минуту и о томъ, что они въ комнат смертельно оскорбленной имъ матери, онъ только слушалъ и смотрлъ на это цвтущее веселое существо, которое граціи такъ щедро осыпали дарами. Она прочла въ лиц его восторженное упоеніе и бросилась ему на грудь.