— Вотъ въ этой бумаг заключается разршеніе твоихъ затрудненій, — сказалъ онъ Феликсу, вынимая изъ футляра очки и старательно протирая ихъ стекла. Потомъ онъ ихъ надлъ и развернулъ бумаги, — тамъ были завернуты въ шелковую бумагу плоскій предметъ и письмо въ нсколько страницъ, исписанныхъ мелкимъ почеркомъ.

— Итакъ изъ всего, что ты мн разсказалъ, выходитъ, что мать отвергла тебя и не хочетъ видть тебя даже посл смерти, — глупая вздорная баба — a твой бездльникъ дядюшка, конечно, этому безмрно радъ, Punctum! — началъ онъ. — Ты теперь свободенъ, какъ птица, маіорша Люціанъ не иметъ боле правъ на тебя, и вмст съ тмъ и съ моихъ устъ снята печать.

Онъ оперся руками на столъ и, нагнувшись впередъ пытливо смотрлъ черезъ очки блестящимъ взоромъ въ лицо молодого человка.

— Упоминалъ ли я когда нибудь при теб о твоемъ отц?

Феликсъ покачалъ головой: онъ поблднлъ, какъ смерть; отъ испуга и ожиданія онъ не могъ произнести ни слова.

— Хорошо, сынъ мой, итакъ не говорилъ! — сказалъ старый баронъ, опускаясь опять въ кресло. — Я не смлъ, хотя иной разъ у меня чесались руки упаковать тебя и отправить за море, гд теб по всмъ законамъ — божескимъ и человческимъ — и надлежало быть; потому что жители монастырскаго помстья украли тебя, украли, говорю я, такъ какъ сынъ принадлежитъ отцу — ну, да довольно объ этомъ.

Онъ такъ сильно ударилъ рукой по столу, что подносъ зазвенлъ — невстка его въ испуг собрала дрожащими пальцами разныя перечницы и солонки, со звономъ разлетвшіяся въ разныя стороны.

— Но я далъ твоей матери слово, что въ моемъ дом ты ничего не услышишь объ отц, - продолжалъ старый баронъ. — Что мн было длать? Въ противномъ случа я никогда бы не увидлъ тебя, а безъ меня они въ своей лягушачьей нор сдлали бы изъ молодой люціановской крови настоящаго негоднаго Вольфрама. Твоему отцу я никогда не могъ дать о теб извстій… — онъ замолчалъ, сильно взволнованный; онъ самъ не ожидалъ страшнаго внутренняго волненія, возбужденнаго въ молодомъ человк напоминаніемъ объ отц.

Феликсъ вскочилъ и, бросившись къ говорившему, схватилъ его правую руку и порывисто прижалъ ея къ своей груди.

— Вы знаете о моемъ отц? Живъ онъ? Думаетъ онъ обо мн? — бормоталъ онъ, почти задыхаясь.

— Не волнуйся, мой милый, — уговаривалъ его старый баронъ, прослезившись отъ умиленія. — Жаль, что онъ не можетъ тебя видть въ эту минуту — сердце у него запрыгало бы отъ радости — онъ любитъ своего сына такъ же, какъ я моего.

Онъ бросилъ на сына украдкой печальный взоръ и вздохнулъ.

— Въ юности мы были добрыми товарищами и остались такими до сего дня, — прибавилъ онъ посл минутнато молчанія. — Люціанъ былъ такой же кутила, такой же веселый малый, какъ и я, и въ дом Шиллинга чувствовалъ себя лучше, чмъ у своихъ родныхъ.

Конечно, для бдняжки было бы лучше, еслибы онъ никогда не видалъ дома съ колоннами, а вмст съ нимъ и ледяной сосульки, прекрасной Терезы Вольфрамъ; покидая Германію, онъ тайкомъ провелъ одну ночь у меня въ дом. Онъ сходилъ съ ума отъ страстнаго желанія увидать тебя и строилъ разные несбыточные планы: похитить тебя и еще Богъ знаетъ что, силой отстоять свои права; но онъ долженъ былъ убдиться, что съ крючкотворцами проклятаго монастырскаго гнзда ничего не подлаешь. И тогда онъ ухалъ, — тамъ за моремъ искалъ онъ и нашелъ новую родину. Тамъ онъ женился на знатной испанк и былъ съ ней счастливъ. Пока она была жива письма его дышали спокойствіемъ, — онъ любилъ жену и, казалось, примирился со своей судьбой, но она умерла и имъ снова овладла тоска по сын… - Онъ остановился и съ улыбкой покачалъ головой, положивъ руку на письмо. — Страшное совпаденіе! Вчера какъ разъ пришло ко мн это письмо. Люціанъ хвораетъ, какъ и я, бдный Лазарь, и поэтому самъ не можетъ хать. Онъ настоятельно проситъ меня переговорить съ тобой о немъ и о его длахъ, — да чего тутъ много толковать… ты уложишься и подешь къ отцу! Теперь твоимъ отечествомъ будетъ Америка!

Феликсъ нсколько разъ быстро прошелъ взадъ и впередъ по комнат, лицо его то блднло, то краснло и на немъ поперемнно выступали то радость, то гнвъ; наконецъ онъ остановился передъ Люсилью. Она вскочила и порывисто бросилась къ нему на грудь.

— А ты подешь со мной, Люсиль? — спросилъ онъ взволнованнымъ голосомъ.

— Конечно, да, глупый Феликсъ! — засмялась она, — хоть сію минуту!.. Небо и море!.. Это будетъ еще веселе, чмъ я когда нибудь воображала!.. Такъ мы демъ въ Америку? Конечно въ блестящій Нью-Іоркъ?…

— Нтъ, милое дитя, прямо въ южные штаты, въ богатый штатъ Южной Каролины. Другъ Люціанъ сдлался плантаторомъ, онъ получилъ отъ своего тестя богатыя владнія. Господа плантаторы играютъ тамъ важную роль, передъ ними аристократія ничего не значитъ, они въ полномъ смысл феодальные бароны. Тесть Люціана испанецъ изъ Флориды и, судя по описанію, живетъ на своихъ плантаціяхъ, какъ настоящій нмецкій князь.

Съ выразительной улыбкой кивнулъ онъ Феликсу подойти къ нему поближе.

— Видишь ли, мой милый, теб нечего жалть о материнскомъ наслдств, котораго тебя лишили самымъ подлымъ образомъ, — уже много лтъ отецъ твой длаетъ сбереженія и откладываетъ ихъ для тебя — и хотя онъ не можетъ оставить теб плантацій, — онъ остановился и развернулъ шелковую бумагу и вынулъ оттуда дощечку изъ слоновой кости, — потому что у тебя есть сестра, Феликсъ, тринадцатилтняя дочь отъ второго брака — вотъ она!

Съ этими словами онъ подалъ радостно изумленному молодому человку миніатюрный портретъ на слоновой кости. Люсиль быстро подбжала и отъ волненія и любопытства почти оттолкнула Феликса; но молодой баронъ тоже всталъ и подошелъ; только молодая жещина равнодушно оставалась на мст. Она, опустивъ глаза, машинально вертла чайную ложку и, еслибъ не легкая краска на лиц, обнаруживавшая внутреннее волненiе, можно было бы подумать, что она не иметъ никакого понятія о томъ, что вокругъ нея происходитъ.