Въ бан Чубыкинъ и Скосыревъ сидли долго. Они мылись, нжились на полк, хлестались вниками и даже успли кое-какъ выстирать свое грязное блье и опять ползли на полокъ. Было будничное утро, народу въ бан было мало и распоряжаться имъ собой было вполн свободно.

Когда они вышли изъ бани, у нихъ нисколько не было денегъ. Послднюю копйку Чубыкинъ отдалъ старост за сторожку, за что и былъ осыпанъ ругательствами старосты по случаю ничтожности платы.

— А еще блье свое стирали, черти! Нешто это у насъ полагается? — закончилъ онъ.

— Ну, ты потише… Ты не очень… Ругаться-то и мы горазды… — огрызнулся на него Чубыкинъ и проскользнулъ въ двери. — Вдь вотъ теперь самое прямое дло опохмелиться малость, а у насъ даже и на мерзавчика на двоихъ нтъ, — сказалъ онъ Скосыреву, выйдя на улицу.

— Бльишко спустить, да никто не купить. Сыро оно, — отвчалъ Скосыревъ. — Пожалуй, еще въ подозрніе попадемъ. Скажутъ: съ чердака стащили. Но вдь у тебя, Пудъ, отецъ есть въ запас.

— До отца-то когда еще дойдешь. А у меня сейчасъ щемить душу и хмельная эта самая жаба вина просить. Надо пострлять. Иди по мелочнымъ лавкамъ и проси. Я по одной сторон улицы, ты по другой, а потомъ сойдемся. Ужъ хоть-бы гривенникъ покуда набрать.

Такъ они и сдлали. Улица была пройдена. Но въ мелочныхъ лавкахъ подавали опредленно, только по копйк. Когда они посчитали собранное, у нихъ оказалось тринадцать копекъ. Тотчасъ-же былъ купленъ мерзавчикъ и немного хлба. Мерзавчикъ быль выпить пополамъ.

— Только разбередилъ утробу… — жаловался Чубыкинъ и отказался отъ хлба.- шь, я не стану сть, не могу, — сказалъ онъ Скосыреву. — Меня теперь только-бы разв на соленое, да на кислое потянуло.

Скосыревъ предложилъ пройтись по лавкамъ еще разъ по той-же улиц и пострлять, перемнившись мстами.

— Я по твоей сторон пойду, а ты по моей… — проговорилъ онъ. — Авось, насбираемъ на второй пузырекъ.

Опять была пройдена улица.

— Сколько? — спрашивалъ Чубыкинъ. — У меня пять копекъ.

— Ay меня четыре.

— Ну! вотъ на пузырекъ и есть. Посуда имется.

Опять выпили. Чубыкинъ повеселлъ. На вчерашнія дрожжи хмель хорошо подйствовалъ.

— Ну, теперь я къ отцу, а ты ступай на кладбище, — сказалъ онъ Скосыреву.

— Да не стоить, Пудъ Савельичъ, теперь ходить. Поздно. Я кладбищенскій, я знаю. Лучше завтра утромъ въ обдню. Только во время отпваній на кладбищахъ хорошо и стрляется, а то игра не стоить свчъ.

— Ага! Опять хочешь на чужое! Что я за банкиръ такой американскій, что ты будешь около меня прихлебать! Ты самъ старайся.

— Да ужъ только до завтра. А завтра я буду самъ по себ.

— Ладно. Пойдемъ. Только кутья ты, такъ ужъ кутья и есть. Удивительно, какъ на чужое зариться любишь. Племя ваше такое, что у васъ завидущіе глаза…

— А хоть-бы и такъ? — улыбнулся Скосыревъ. — Виноватъ я разв въ этомъ? Разв я могъ просить, чтобъ меня родили въ дворянств? Никто въ этомъ не воленъ. Кому какая звзда.

— Иди, иди… Что ужъ съ тобой толковать. Только мы вотъ что сдлаемъ. Дяд я своему далъ слово, что ужъ не буду его больше срамить и просить въ рынк по лавкамъ…

— Ну, что слово! Какое тутъ слово! — засмялся Скосыревъ. — Слово воробей. Вылетло изо рта…

— Молчи, Серапіонъ! Не смй говорить этого! Слово золоторотца твердо. Можетъ быть, ваши лужскіе кадеты этого еще не знаютъ, а наши шлиссельбургскіе Спиридоны-повороты на этомъ держатся. Наше слово лучше векселя.

— Скажи какой философъ!

— Ну, ты не ругайся! Да и кром того я долженъ слово держать. Дядя мой мн еще пригодится напредки. Вдь не въ послдній разъ въ Питер. Сграбастаютъ меня, переправятъ въ Шлюшинъ, такъ вдь и опять оттуда придется улизнуть въ Питеръ. Опять къ дяд. А ужъ ежели я его теперь надую, получивши откупъ, то ужъ на будущій разъ онъ мн не повритъ и не дастъ откупа. Понялъ?

— Вотъ это врно. Вотъ это я понимаю. А то слово! — возразилъ Скосыревъ.

— Не смй, говорю, смяться надъ словомъ! У Пуда Чубыкина оно есть!

И Чубыкинъ гордо ударилъ себя въ грудь кулакомъ.

— Ну, такъ вотъ что мы сдлаемъ, — продолжалъ онъ. — Самъ я по лавкамъ просить больше не могу и буду держать свое общаніе, а ты иди и стрляй. Самъ-же я въ магазинъ къ отцу. Это будетъ напротивъ рынка. Ходить будешь, такъ увидишь вывску: «фруктовый и колоніальный магазинъ Савелія Чубыкина». Ты и посматривай потомъ, когда я выйду изъ него. Свой доходъ теб уступаю, — прибавилъ онъ. — Вдь это мой приходъ-то, какъ говорится по-вашему, по-кутейнически.