При упоминании Тэдди у меня кишки узлом завязываются. Чувства не просчитаешь, неизвестно, насколько исчезновение одного человека скажется на тебе сильнее, чем другого. Родителей Мии я любил, но с их смертью мне как-то удалось примириться. Да, их не стало слишком быстро, но хотя бы в естественном порядке вещей – сначала родители, потом дети – хотя, конечно, с точки зрения бабушки с дедушкой Мии все вышло не так. А вот того, что Тэдди никогда не исполнится больше восьми лет, я принять до сих пор не могу. Становясь старше, я думаю и о том, сколько бы в этом году исполнилось Тэдди. Сейчас бы ему было около двенадцати, и я вижу его в каждом прыщавом подростке, который приходит на концерт или просит автограф.

Я не говорил Мие, как меня подкосила потеря Тэдди, даже когда мы были еще вместе, так что и сейчас ни за что не скажу. Я лишился права обсуждать эту тему. Я больше не играю никакой роли в семье Холлов – потому что за меня так решили.

– Он с прошлого лета, фотография не особо свежая, но все равно ясно, кто сейчас как выглядит.

– Ладно, не надо.

Но Мия уже кинулась к сумочке.

– Генри вообще не изменился, все еще как ребенок-переросток. Где же кошелек? – Она ставит сумку на стол.

– Не хочу я смотреть на твои фотографии! – Мой голос похож на ломающийся лед и громок, словно родительский окрик.

Мия останавливается.

– Э, ну ладно. – Она выглядит как наказанная, закрывает сумку на молнию и убирает, столкнув при этом мою бутылку с пивом, после чего лихорадочно хватает салфетки, чтобы все вытереть, словно по столу растекается серная кислота. – Проклятье!

– Да ничего страшного.

– Нет, очень некрасиво, – говорит Мия, едва дыша.

– Ты все уже почти вытерла. Позови своего этого приятеля, он уберет остальное.

Мия продолжает неистово вытирать стол, пока салфетки не кончаются, как и всякая другая бумага в окрестностях. Потом она сминает мокрые салфетки в комок, и мне уже кажется, что она руками готова вытирать столешницу, а я смотрю на это все в некотором недоумении. Через некоторое время у Мии кончается запал. Она останавливается и опускает голову. А потом поднимает на меня этот свой взгляд.

– Извини.

Да, круто было бы объявить, что ничего страшного, все нормально, пиво-то на меня вообще даже не попало. Но я вдруг ловлю себя на том, что не уверен, идет ли речь о пиве, и если нет, то, значит, это завуалированное извинение…

За что ты извиняешься, Мия?

Даже если я мог бы заставить себя произнести это вслух – а я не могу, – она все равно уже подскочила и побежала в туалет, и все из-за того, что пиво попало на нее – прямо как леди Макбет [12] .

Какое-то время Мия отсутствует, и двусмысленность, которую она оставила за столом, пробирается в самую глубь моего сознания. Я ведь за последние три года себе кучу различных сценариев нафантазировал, по большей части это были разновидности на тему, что это какая-то Ужасная Ошибка и страшное недопонимание. Во многих фантазиях Мия молит о прощении – за то, что она на мою любовь ответила жестоким молчанием. За то, что повела себя так, будто те два года жизни – наших жизней – ничего не значили.

Но я запрещаю себе воображать, что она извинится за свой уход. Даже если она сама не знает об этом, она ведь сделала то, что сказал ей я.

Вообще-то предвестники были. Вероятно, даже больше, чем я заметил, в том числе постфактум. Но я их все проигнорировал. Может, потому что не ждал. Я слишком часто заглядывал в прошлое, в тот ад, через который только что прошел, и не заметил замаячившего впереди высоченного обрыва.

Мия решила, что поедет осенью в Джулиард, и когда к концу весны стало ясно, что она действительно сможет это сделать, я сказал, что и я с ней. А она так посмотрела на меня, словно говоря: «Ни в коем случае».

– Раньше мы такую возможность не рассматривали, – сказала она, – так зачем начинать?

Потому что раньше ты была цельным человеком, а теперь у тебя селезенки нет. И родителей. Потому что Нью-Йорк проглотит тебя заживо, подумал я. Но промолчал.

– Нам обоим пора возвращаться к собственным жизням, – продолжила Мия. Я действительно и раньше на занятиях не каждый день появлялся, а после несчастного случая и вообще ходить перестал, так что мне предстояло наверстывать целый семестр. Мия тоже пропустила слишком много и начала заниматься с частным репетитором, чтобы закончить школу и вовремя уехать в Джулиард. Хотя это было скорее лишь формальностью. Ей бы поставили нужные оценки, даже если бы она вообще больше ничего сдавать не стала.

– А группа как же? – спросила она. – Они тебя уже заждались. – Это тоже было правдой. Незадолго до аварии в независимой студии «Смайлин Саймон» в Сиэтле мы записали альбом, который назывался так же, как и группа. Вышел он в начале лета, и даже несмотря на то что мы не давали концертов, диск распродавался на ура и песни часто крутили на радиостанциях различных колледжей. В результате «Падающей звездой» заинтересовались уже более крупные лейблы – все они захотели подписать контракт с группой, существовавшей только на словах. – Твоя бедная гитара скоро уже умрет от тоски, – добавила Мия с грустной улыбкой. Я действительно не расчехлял ее с того самого сорвавшегося выступления на разогреве у «Бикини».