Я про них забыл и теперь почувствовал себя глупо, в том числе и из-за того, что вообще пришлось их надевать. Я снимаю очки.

– Так-то лучше, – говорит Мия. – Я вот не понимаю, почему исполнители классической музыки думают, что боулинг – игра белых голодранцев. По-моему, очень весело.

Не знаю, почему это противопоставление снобов из Джулиарда простым смертным меня настолько возбуждает, но это так. Я сбиваю и две оставшиеся кегли Мии. Она ликует.

– Тебе там вообще нравилось? В Джулиарде? – интересуюсь я. – Все надежды оправдались?

– Нет, – и опять меня охватывает это странное ощущение победы. Пока она не добавляет: – Оказалось лучше, чем я надеялась.

– А.

– Хотя не сразу. Поначалу было тяжко.

– Это неудивительно. Ну, с учетом обстоятельств.

– В том-то и проблема. Что «с учетом обстоятельств». Слишком много их было. Когда я туда приехала, поначалу было как везде; люди все такие заботливые. Соседка по комнате у меня такая чувствительная оказалась, что смотреть на меня без слез не могла.

«Слишком Эмпатичная» – ее я помню. Несколько недель застал.

– И все последующие мои соседки были такие же примадонны. Первый год я постоянно их меняла, пока вообще не выехала из общаги. Ты в курсе, что я в одиннадцати разных местах тут успела пожить? Думаю, это рекорд.

– Ну, перед турне неплохая тренировка.

– Тебе нравятся разъезды?

– Нет.

– Неужели? На разные страны посмотреть. Я-то думала, ты от этого в восторге.

– Я ничего не вижу, кроме отеля, сцены и мелькающей зелени за окном автобуса.

– И что, никогда не ходишь смотреть достопримечательности?

Остальные ребята ходят. Заказывают частные ВИП-экскурсии, чтобы попасть в Колизей до официального открытия, и все такое. Я бы мог к ним присоединиться, но в таком случае пришлось бы проводить с ними время, поэтому просто сижу в отеле.

– Времени обычно нет, – вру я. – Ты рассказывала о проблемах с соседками.

– Ага, – продолжает Мия. – Слишком много сочувствия. Было такое ощущение, что все, включая преподавательский состав, в моем присутствии напрягались, хотя должно было быть наоборот. Там есть такой как бы обряд посвящения, когда весь оркестр разбирает твою игру, перемывая все косточки – прямо на людях. И через это прошли все. Кроме меня. Я была как невидимка. Никто не осмеливался меня критиковать. И уж поверь мне, причина крылась вовсе не в том, что так уж классно я играла.

– Может, и в этом, – говорю я. Я подхожу к ней поближе и подношу руки к сушилке.

– Нет, не в этом. Всем начинающим непременно надо пройти обзорный курс по струнным квартетам. И там есть один преподаватель такой, Лемский. Большая шишка на факультете. Русский. Вот представь себе все стереотипы жестокости – и все это про него. Злобный сморщенный старикашка. Отцу бы он понравился. Через несколько недель меня вызвали в его кабинет. Обычно это считалось дурным знаком.

И вот он сидит за своим деревянным столом, заваленным кипами нот и прочих бумаг. И начинает рассказывать мне о своей семье. Евреи, украинцы. Как они переживали сначала погромы, потом Вторую мировую. И такой дальше: «Все в жизни с трудностями сталкиваются. Проходят через боль. Тут тебя собрались баловать из-за случившегося. Но я придерживаюсь мнения, что ты могла бы с тем же успехом и сама погибнуть в той катастрофе, потому что так мы задушим твой талант. Ты хотела бы этого?»

Я не знала, что на это ответить, застыла на месте. И он тогда начал на меня орать: «Хочешь? Хочешь, чтобы мы тебя задушили?» Я едва выдавила, что нет. «Хорошо», – сказал он, взял свой смычок и погнал меня прочь.

Я начинаю воображать, куда бы я засунул ему этот его смычок, хватаю шар и бросаю. Кегли с приятным грохотом разлетаются во все стороны, словно человечки, пытающиеся унести ноги от Годзиллы. К Мие я возвращаюсь уже немного успокоившись.

– Хороший бросок, – комментирует она.

– Препод твой урод, – одновременно с ней говорю я.

– Да, он не особенно политкорректный. Я тогда распсиховалась, но, вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что это был один из самых значимых дней в моей жизни. Он первый оценил меня без снисходительности.

Я снова разворачиваюсь, радуясь тому, что у меня есть повод отойти, чтобы Мия не видела моего лица, и бросаю ее розовый шар, но закручивается он неудачно и уходит чуть вправо. Сбиты семь кеглей, а оставшиеся три стоят слишком далеко друг от друга. Следующим броском я попадаю только в одну. Так что для ровного счета, бросая за себя, я нарочно сбиваю всего шесть.

– Ну и вот, через несколько дней в оркестре, – продолжает Мия, – принялись разбирать мое глиссандо [13] , и звучало это так недобро. – Она улыбается, прямо-таки светясь от воспоминания о собственном унижении.

– Да, публичная порка – вещь непревзойденная.

– Ага! Это было просто супер. Лучшая терапия на свете.

Я смотрю на нее. Некогда «терапия» была у Мии словом запретным. Ей назначали встречи с психологом и в больнице, и в реабилитационном центре, но, выписавшись оттуда, она отказалась к ним ходить, хотя мы с Ким возражали против этого. Но Мия настаивала на том, что еженедельные обсуждения погибших родственников не идут ей на пользу.