Когда я той осенью зашел к ним впервые, бабушка Мии прожужжала мне все уши своим садом, а потом и вовсе ушла в теплицу, оставив меня с дедом. Он заварил крепкий кофе. Мы практически не разговаривали, лишь слышалось потрескивание камина. Но он смотрел на меня такими печальными глазами, что у меня появилось необъяснимое желание сесть у его ног и положить голову ему на колени.

После этого я приходил еще пару раз, даже после того, как Мия совершенно перестала со мной разговаривать, и всегда повторялось то же самое. Мне было не по себе от того, что я лишь делал вид, будто зашел их навестить, хотя прежде всего я жаждал только каких-нибудь новостей и объяснений. Хотя нет, на самом деле я надеялся узнать, что я не один такой. Я хотел услышать что-нибудь вроде: «Мия перестала нам звонить. Вы с ней общаетесь?» Но этого, естественно, не произошло, потому что такого вообще быть не могло.

Хотя, по сути, никакого подтверждения от них мне не требовалось. Впервые услышав автоответчик, я понял, что связь оборвалась.

Но ведь я сам это предложил! Я склонился к Мие и сказал, что готов на все, лишь бы она осталась, даже если ради этого придется ее отпустить! И то, что она на тот момент была в коме, что очнулась только через три дня, что мы этого потом никогда не обсуждали – это все не важно. Я сам напросился.

Но у меня в голове не умещается то, как именно она это сделала. Я сам настолько жестоко никогда никого не бросал. Даже когда спал с поклонницами, я всегда провожал сегодняшнюю девушку из отеля, лимузина или откуда там еще с целомудренным поцелуем и словами: «Спасибо, я отлично развлекся», или что-нибудь в том же духе, ясно давая понять, что на этом все кончено. Хотя это были просто фанатки! А с Мией мы встречались более двух лет, и да, пусть это был всего лишь школьный роман, но я все равно искренне верил, что мы оба прикладываем усилия к тому, чтобы сохранить эти отношения навсегда. И я абсолютно уверен, что если бы мы встретились на пять лет позже, если она не была бы гениальной виолончелисткой, а я – членом набирающей популярность группы, если бы вот это все не встало между нами, то это и были бы отношения навсегда.

Я начал понимать, что есть огромная разница между состоянием, когда ты уверен, что что-то произошло, даже если знаешь причину, и тем, когда ты лишь строишь предположения. Да, когда Мия прекратила со мной общаться, я понимал, что случилось. Но поверить в это очень долго не мог.

Да я порой и сейчас как будто бы в это не верю.

Мы выходим из забегаловки, и я начинаю нервничать. Мы случайно встретились, как вежливые люди пообщались, обсудили, как дела. Что теперь остается, кроме как попрощаться? Но я не готов. Я уверен, что после этого постскриптумов не будет, и мне придется жить дымом сегодняшнего вечера до конца своей жизни, так что мне хотелось бы получить от него больше, чем рассказы о стоянках, артрите и недоношенные извинения.

И поэтому каждый следующий перекресток, на котором Мия не останавливается, чтобы поймать такси, и не начинает прощаться, придумав какой-нибудь повод, кажется мне отсрочкой казни. Даже в звуке собственных шагов я слышу это же самое слово: «отсрочка, отсрочка, отсрочка», и оно эхом разносится по улицам города.

Мы молча сворачиваем и идем по куда более тихой и грязной длинной Девятой авеню. Под эстакадой в сыром закутке обосновалась кучка бомжей. Один спрашивает, не найдется ли мелочи. Я бросаю десятку. Проезжает автобус, извергая облако выхлопов.

Мия показывает на ту сторону улицы.

– Автовокзал Порт-Осорити, – сообщает она.

Я молча киваю, не зная, будем ли мы обсуждать автовокзалы в таких же подробностях, как и автомобильные стоянки, или она хочет отправить меня подальше.

– Там есть боулинг, – продолжает она.

– На автовокзале?

– Совсем чокнулись, да?! – восклицает Мия, внезапно развеселившись. – Когда его обнаружила, тоже не могла поверить своим глазам. Я однажды вернулась от Ким из Бостона поздно ночью, заблудилась и наткнулась на него. И мне вспомнились наши поиски пасхальных яиц. Ты же не забыл, как мы с Тэдди из-за них заводились?

Я не забыл, как Мия заводилась. Она обожала все праздники, хоть как-нибудь связанные со сладостями; особенно ей нравилось, что Тэдди радуется. Однажды на Пасху она приложила кучу усилий, раскрасив собственными руками целое множество сваренных вкрутую яиц и спрятав их в саду, чтобы Тэдди на следующее утро мог заняться поисками. А всю ночь лил дождь, и все ее яйца стали серыми в крапинку. Мия расстроилась до слез, а Тэдди, наоборот, чуть не писал кипятком от восторга, заявив, что это не пасхальные яйца, а яйца динозавров.

– Да, помню, – говорю я.

– Все любят Нью-Йорк по разным причинам. Кто за культуру. Кто за то, что люди все такие разные. Кто за скорость. Кто за еду. А для меня это как одна сплошная Пасха. За каждым углом тебя ждет какой-нибудь маленький сюрприз. Как тот сад, например. Или боулинг на огромном автовокзале. Знаешь, что… – Мия останавливается.

– Что?

– У тебя же наверняка сегодня какие-нибудь дела есть. Может, тебе надо в клуб? Или встречаться со своей свитой?

– У меня нет свиты, – говорю я, закатив глаза, и звучит это как-то слишком зло.

– Я не хотела тебя обидеть. Просто думала, что все рок-звезды и прочие знаменитости путешествуют в сопровождении.

– Хватит выдумывать. Я остаюсь собой. Ну, типа того.

Мия как будто удивлена.

– Ну, ладно. Значит, тебе никуда не надо?

Я качаю головой.

– Но уже поздно. Тебе спать не пора?

– Я сейчас мало сплю. Займусь этим в самолете.

– Значит… – Мия пинает ногой какой-то мусор, и я осознаю, что она все еще нервничает. – Давай искать пасхальные яйца. – Она смотрит на меня, пытаясь вычислить, понимаю ли я ее. Разумеется, понимаю. – Покажу тебе все мои любимые тайные уголки этого города.