– А они думают, что вас с собой везут, на допрос с пристрастием, – ответила Маркиз, не моргнув глазом. – И по этому случаю, дорогая тетя Каля… вы позволите мне так вас называть?

– Да ты уж вроде и так меня за тетку считаешь… – вздохнула Калерия Ивановна.

– Так вот, у меня к вам будет просьба огромная: позвоните вы своему подполковнику, как его зовут-то?

– Хохленко Кузьма Остапович, – послушно ответила тетя Каля, и Лола сразу же отметила, что теткин голос приобрел удивительную мягкость, а в глазах зажегся мечтательный свет.

– Только не говорите, что у вас нет его номера телефона. – Лёня повернулся назад.

– Да есть, – прошептала тетя Каля.

Она порылась в своей сумке, которую Лола заботливо принесла в машину, и вытащила клочок бумаги, на котором подполковник Хохленко собственноручно записал свои координаты.

– Комарово, – прочитала Лола на дорожном указателе. – Смотри, Лёнечка, они свернули налево!

– Вижу, – отозвался Лёня, повернув руль. – Поздравляю вас, Калерия Ивановна, Комарово – и так самое престижное и дорогое место под Петербургом, а слева от шоссе, ближе к морю, участки еще в несколько раз дороже. Значит, скажите своему подполковнику, чтобы он срочно ехал сюда на милицейской машине. И прихватил своих людей, а то еще подумает, что вы ему свидание назначаете.

– Скажи, что ты в опасности, – добавила Лола, – он за десять минут примчится…

– Ну уж вы скажете тоже… – засмущалась тетя Каля, но набрала номер.

К счастью, подполковник оказался на месте. Он с вниманием выслушал Калерию Ивановну, то есть с вниманием он начал слушать, когда же понял, что женщина его мечты в опасности, подполковник просто бросил трубку и, надо думать, устремился на выручку Калерии Ивановне.

Машина Мухиных, на некотором расстоянии от которой ехал Маркиз, снизила скорость и остановилась возле высокого забора, за которым виднелся солидный трехэтажный особняк. Алена вышла из машины, открыла ворота, и Кирилл медленно въехал за забор.

– Похоже, приехали, – проговорил Лёня, затормозив в нескольких кварталах от особняка, за густыми кустами сирени, скрывавшими его автомобиль от любопытных глаз.

Алена открыла багажник и позвала брата.

– Ну, еще одно, последнее усилие! – проговорила она, увидев, с каким отвращением тот смотрит на неподъемный мешок.

Вдвоем они втащили тюк на крыльцо.

– Что-то она совсем не шевелится, – озабоченно проговорил Кирилл. – Я уже начинаю беспокоиться, не случилось ли с ней чего! Ты с этим средством-то не переборщила?

– Ничего с ней не случилось! – отмахнулась Алена, открывая дверь. – Ты видел, какая она здоровенная? Ее и об асфальт не расшибешь!

Из мешка донеслось глухое мычание, косвенно подтверждающее Аленины слова.

Кирилл с кряхтением поднял мешок и вынужден был согласиться, что их пленница на редкость крупная и здоровая женщина и вряд ли ей может причинить вред небольшая доза хлороформа. Судя по ее весу, и небольшая доза цианистого калия не могла бы ей серьезно повредить.

Он из последних сил втащил тюк в гостиную и со вздохом облегчения свалил его на ковер.

– Ну, давай, распаковывай! – распорядилась Алена. – Сейчас мы с ней поговорим по душам! Давно у меня на эту заразу душа горит!

Мешок дернулся, и из него снова замычали.

Кирилл послушно наклонился и складным ножом перерезал опутывающие мешковину веревки. Затем потащил мешок на себя, высвобождая безмолвно извивающуюся пленницу.

Сначала его глазам представились черные ботинки приблизительно сорок пятого размера. Кирилл подумал, что нога у тетки вполне соответствует ее габаритам, хотя и не совсем понятно, почему она носит мужскую обувь.

Когда же он увидел безусловно мужские черные брюки, мысли его окончательно спутались, однако по инерции он продолжал стаскивать мешок.

И наконец перед изумленным взглядом Кирилла предстал крепкий, коренастый, широкоплечий мужчина лет пятидесяти с густыми кустистыми бакенбардами и маленькими, глубоко посаженными глазами.

Глаза эти и в обычное время смотрели мрачно и угрюмо, сейчас же они яростно сверкали, так что, казалось, от них можно прикуривать.

В довершение образа рот неожиданного гостя был варварски заклеен широкой полоской скотча. Именно по этой причине мужчина не выражал членораздельно свои бурные эмоции, а только глухо и злобно мычал.

Впрочем, как только с него сняли мешок, он моментально содрал со своего лица скотч и разразился потоком отборной брани:

– Вы, подонки тухлые, сопляки недоношенные, молокососы чертовы, что о себе возомнили? Вы на Жетона посмели наехать? Да я не таких, как вы, пачками в бетон закатывал! Да вы передо мной на коленях ползать будете да упрашивать, чтобы скорей вас прикончил!

Дальнейшие употребленные им выражения были куда более цветисты и выразительны, однако, к сожалению, совершенно непечатны.