— Она будет восхитительной, — отвечает сам себе Томас.

— Да, — соглашаюсь я хриплым голосом. — Это точно.

В мотеле я снимаю туфли, куртку и плотно задергиваю занавески. Сажусь на вращающийся стул у письменного стола и смотрю в зеркало. В нем я вижу лицо человека, который так и не обрел покоя. На самом деле я испытываю совсем не те чувства, которые должна была испытывать, узнав, что нашли тело моей дочери. Это означает, что нужно прекратить одной ногой стоять в реальном мире, а второй — в мире «а что, если…». Но я все равно чувствую, что глубоко вросла. Увязла.

Надо мной смеется пустой экран телевизора. Не хочу его включать. Не хочу, чтобы репортеры рассказывали мне о новых ужасах, происходящих на земле, о бесчисленных трагедиях.

Я вздрагиваю, услышав стук в дверь. В этом городе у меня знакомых нет. Могла прийти только полиция.

Пришли в конце концов за мной, потому что знают, что я натворила.

Я делаю глубокий вдох, набираюсь решимости. Все правильно. Этого я и ожидала. И что бы ни случилось, теперь я знаю, где Дженна. О детенышах в Южной Африке позаботятся те, кто знает, как их растить. Я готова открыть дверь.

На пороге стоит женщина с розовыми волосами.

Сахарная вата — вот на что похожа ее прическа. Я когда-то угощала сахарной ватой Дженну, которая была такой сладкоежкой. На африканском наречии это звучит как «spook asem». Дыхание призрака.

— Здравствуйте, — говорит она.

Как же ее зовут? Что-то похожее на сирень…

— Я Серенити. Мы сегодня утром встречались.

Та самая женщина, которая обнаружила останки Дженны. Я таращусь на нее, не понимая, что ей может быть нужно. Вознаграждение?

— Я сказала, что нашла вашу дочь, — дрожащим голосом произносит она. — Но я обманула.

— Детектив Миллз сказал, что вы принесли зуб…

— Верно. Но все дело в том, что Дженна первой нашла меня. Неделю назад. — Она замолкает в нерешительности. — Я экстрасенс.

Возможно, из-за стресса, который я испытала, когда увидела, как хоронят дочкины косточки, или от осознания того, как повезло Томасу — он навсегда останется в том месте, где ничего из этих ужасов не происходило; а может, из-за долгого перелета и смены биоритмов организма, во мне, словно гейзер, вскипает ярость. Я хватаю Серенити за плечи и встряхиваю.

— Как вы смеете? — кричу я. — Как вы смеете несерьезно относиться к тому, что моя дочь мертва?

Застигнутая врасплох Серенити отпрянула. На пол между нами падает ее гигантская сумка.

Она опускается на колени, собирает рассыпавшиеся вещи.

— Я никогда бы не посмела относиться к этому легкомысленно, — уверяет она. — Я пришла сказать, как сильно Дженна вас любила. Она не знала, что умерла, Элис. Она думала, что вы ее бросили.

То, чем занимается эта шарлатанка, ужасно, опасно. Я ученый. То, что она говорит, невозможно, но ее слова сеют смуту у меня в сердце.

— Зачем вы пришли? — с горечью спрашиваю я. — За деньгами?

— Я могла ее видеть, — настаивает гостья. — Могла говорить с ней, прикасаться. Я не знала, что Дженна призрак, думала, обычный подросток. Я видела, как она ест, смеется, катается на велосипеде, проверяет голосовую почту на телефоне. Для меня она выглядела и говорила как живой человек, вот как вы сейчас.

— Почему именно к вам? — слышу я свой голос. — Почему она пришла именно к вам?

— Наверное, потому что я одна из немногих, кто ее заметил. Призраки повсюду, они вокруг нас, разговаривают друг с другом, останавливаются в гостиницах, едят в «Макдоналдсах», ведут себя как мы с вами, — но только те, кто их видит, могут преодолеть их недоверие. Только маленькие дети. Или душевно больные люди. И экстрасенсы. — Она замолкает. — Мне кажется, она обратилась ко мне, потому что я смогла ее услышать. Но осталась она потому, что знала — хотя и ошиблась, — что я смогу помочь ей найти вас.

Я заливаюсь слезами. Все плывет перед глазами.

— Уходите! Просто уходите!

Она встает, хочет что-то сказать, но потом, передумав, опускает голову и направляется к двери.

Я смотрю на пол и вижу его. Маленький клочок бумаги. Он случайно выпал у нее из сумки.

Мне следует закрыть дверь. Следует оставаться в номере. Но я приседаю и поднимаю выпавший предмет. Это крошечный бумажный слоник.

— Где вы это взяли? — шепчу я.

Серенити останавливается. Поворачивается, чтобы увидеть, что у меня в руках.

— У вашей дочери.

Девяносто восемь процентов науки поддаются количественному определению. Можно до изнеможения заниматься исследованием, можно считать повторяющиеся случаи, или случаи самоизоляции, или агрессивного поведения, пока цифры не станут расплываться перед глазами. Можно рассматривать такое поведение как индикатор травмы. Но никогда не объяснишь, что заставляет слона оставить любимую шину на могиле лучшего друга или что, в конечном итоге, заставляет мать отойти от мертвого детеныша. Остаются два процента науки, которые нельзя измерить или объяснить. Тем не менее это не означает, что их не существует.