Покачав головой, я попятилась из комнаты и закрыла дверь. Взяла на руки Дженну, которая сразу затихла, и отнесла в постель, которую делила с чужим человеком, оказавшимся отцом моего ребенка. Несмотря ни на что, я тут же забылась глубоким, спокойным сном, и крошечная ручка дочери лежала в моей руке, как упавшая звездочка.

Когда я проснулась, солнце походило на скальпель, а в ухе у меня жужжала муха. Я отмахнулась, пытаясь ее отогнать, и тут поняла, что это не муха. Это было жужжание строительного оборудования, канавокопателя с обратной лопатой, который мы используем для земельных работ в заповеднике.

— Томас! — позвала я, но он не ответил.

Я подхватила Дженну, которая уже проснулась и улыбалась, и пошла в кабинет. Томас в бессознательном состоянии сидел за столом, уткнувшись лицом в гроссбух. Я увидела, как дважды поднялась и опустилась его спина, и поняла, что он жив. Потом усадила Дженну в слинг, как это делали африканские женщины, которые трудились на кухне в лагере нашего заказника, вышла из дома, села на вездеход и направилась на север заповедника, туда, где вчера ночью оставила Мору.

Первым, что я увидела, была проволока под напряжением. Перед ней расхаживала Мора, трубила, злилась, трясла головой, рыла бивнями землю и насколько могла близко, чтобы не ударило током, подходила к проводу. Несмотря на все свою агрессию, она не сводила глаз с детеныша.

Туша слоненка была прикована цепью к большому деревянному поддону, стоявшему рядом с Невви, которая как раз говорила Гидеону, где копать могилу.

Я проехала на вездеходе через забор, мимо Моры и остановилась в полуметре от Невви.

— Что, черт побери, вы делаете?

Она посмотрела на меня, на ребенка у меня за спиной, одним взглядом давая понять, что думает обо мне как о матери.

— То, что всегда делаем, когда умирает слон. Ветеринар сегодня утром уже взял образцы для заключения.

В моих ушах зашумела кровь.

— Вы разлучили скорбящую мать и ее детеныша?

— Три дня прошло, — ответила Невви. — Для нее же лучше. Я была рядом со слонихами, которые видели, как страдают их детеныши, и горе ломало их. Так произошло с Уимпи, и, если ничего не сделать, история повторится. Такую участь ты уготовила Море?

— Я хочу одного: чтобы Мора сама приняла решение, когда настанет время отпустить боль! — закричала я. — Я думала, в этом и заключается философия заповедника. — Я повернулась к Гидеону, который перестал рыть могилу и неловко топтался в стороне. — Вы Томаса спросили?

— Да, — дернув подбородком, ответила Невви. — Он ответил, что я лучше знаю, что делать.

— Ты понятия не имеешь, как матери скорбят о своих детях, — заявила я. — Это не милосердно. Это жестоко.

— Сделанного не воротишь, — возразила Невви. — Чем скорее убрать тушу слоненка с глаз Моры, тем быстрее она забудет то, что произошло.

— Она никогда этого не забудет, — пообещала я. — И я тоже.

Чуть позже проснулся и Томас — подавленный, прежний Томас. Он задал Невви хорошую головомойку за то, что она сама стала принимать решения, искусно сняв с себя ответственность за то, что дал ей на это разрешение, находясь в невменяемом состоянии. Он рыдал, извинялся передо мной, перед Дженной за то, что его черт попутал. Обиженная Невви не появлялась до самого вечера. Мы с Гидеоном убрали с туши слоненка ремни и цепи, но с поддона снимать его не стали. Как только я отключила ток, Мора разорвала заграждение, будто соломинку сломала, и бросилась к сыну. Гладила слоненка хоботом, касалась задними ногами… Еще минут сорок пять она стояла рядом с ним, а потом медленно побрела в березовый лес.

Я подождала десять минут, прислушиваясь, не вернется ли Мора. Но слониха не возвращалась.

— Теперь можно, — сказала я.

Гидеон забрался на экскаватор, и ковш вгрызся в землю под дубом, где любила отдыхать Мора. Я пристегнула ремнями тушу слоненка к поддону, чтобы потом, когда яма будет достаточно глубокой, опустить его туда. Взяла лопату, которую принес Гидеон, и стала закидывать тушу землей — капля в море по сравнению с ковшами земли, что экскаватором сыпал Гидеон.

К тому времени, когда я пригладила сверху на могилке жирную землю цвета кофейной гущи, волосы мои растрепались, подмышки и спина вспотели. Мне было больно, силы закончились, и чувства, которые я последние пять часов тщательно сдерживала, внезапно нахлынули на меня, сбивая с ног. Я упала на колени и зарыдала.

Гидеон тут же оказался рядом и обнял меня. Он был крупным мужчиной, выше, чем Томас, и шире в плечах. Я прижалась к нему, как прижимаются щекой к твердой почве, упав с большой высоты.

— Все в порядке, — прошептал он, хотя это было не так, детеныша Моры не вернешь. — Ты была права. Нельзя забирать детеныша у матери.

Я отстранилась.

— Тогда почему ты забрал?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Потому что самостоятельное решение часто приводит к неприятностям.