Я с надеждой взирала на врача.

— Значит, его можно положить к вам?

— Нет, — ответил доктор Тибодо. — Уложить кого-то в больницу — это ущемление прав человека; мы не можем насильно госпитализировать его, если он не обижает вас.

— И что же мне делать? — спросила я.

Доктор посмотрел мне прямо в глаза.

— Вы должны убедить его прийти по собственной воле.

Он протянул мне визитную карточку и велел звонить, когда я почувствую, что Томас готов лечь в больницу. На обратном пути в Бун я размышляла над тем, что же сказать, чтобы убедить Томаса обратиться к врачу в Ливане. Можно было бы сказать, что Дженна заболела, но почему тогда мы не обратимся к педиатру? Если я скажу, что нашла донора или невролога, которого заинтересовал его эксперимент, то смогу только выманить Томаса из дома. Как только мы окажемся у стойки информатора психиатрического отделения, он поймет, что я затеяла.

Я пришла к выводу, что единственный способ заставить Томаса лечь в психиатрическое отделение — дать ему понять, откровенно и без прикрас, что так будет лучше для него. Что я до сих пор его люблю. Что мы вместе это преодолеем.

Полная решимости, я приехала в заповедник, остановилась у нашего домика, уложила спящую Дженну на диван и пошла закрыть дверь, которую оставила приоткрытой.

Когда Томас схватил меня сзади, я закричала.

— Ты напугал меня! — воскликнула я, поворачиваясь к мужу лицом и пытаясь определить его состояние.

— Я думал, ты бросила меня! Решил, что ты взяла Дженну и больше не вернешься.

Я взъерошила ему волосы.

— Нет, — пообещала я. — Никогда.

Томас обнял меня с отчаянием человека, который пытается спастись. Когда он меня целовал, я верила, что все будет в порядке. Верила, что мне больше никогда не придется обращаться к доктору Тибодо, что Томас скоро станет уравновешенным. Я убеждала себя, что могу в это поверить, — и совсем не важно, что мои надежды были безосновательными и маловероятными. А еще я не осознавала, что в этом мы с Томасом очень похожи.

Был один нюанс памяти, о котором не подумал Томас. Воспоминания — не видеозапись. Они субъективны. Это осмысление того, что произошло. И неважно, насколько воспоминания точны; важно только, насколько они значимы именно для вас. Учат ли чему-то, что вы обязаны знать.

Пару месяцев казалось, что жизнь в заповеднике вернулась в прежнее русло. Мора уже надолго отлучалась от могилы слоненка, но каждую ночь возвращалась на прежнее место. Томас вновь работал у себя в кабинете, а не строил смотровую площадку. Мы заперли и забили досками комнату на чердаке — как город-призрак. Неожиданно нам дали грант, на получение которого Томас подавал заявку несколько месяцев назад. Стало немного легче с покупкой провизии и выплатой зарплат.

Я начала сравнивать свои записи поведения скорбящей Моры с поведением других слоних, потерявших детеныша. Целыми часами мы гуляли с Дженной, я приноравливалась к неспешным шажкам дочери, показывала ей дикие цветы, учила новым словам. Мы с Томасом спорили, насколько безопасно для Дженны находиться в вольере. Я любила эти перепалки — они были просты и понятны.

Однажды жарким днем, когда Грейс и Дженна спрятались от духоты, я в сарае мыла хобот Дионн. Мы научили этому слоних, чтобы иметь возможность брать анализ на туберкулез: наполняли шприц солевым раствором, вводили в ноздрю, затем заставляли слониху как можно выше поднять хобот. А потом подставляли под хобот большую емкость, и слониха выливала туда жидкость. Собранные образцы укладывались в контейнер и отправлялись в лабораторию. Некоторые слонихи терпеть не могли эту процедуру, но Дионн была из тех, с кем работалось легко. Возможно, я потеряла бдительность, поэтому не заметила, как в сарай решительно вошел Томас. Схватил меня за шею и оттащил от слонихи, чтобы она не могла достать нас через металлическую решетку.

— Кто такой Тибодо? — заорал Томас, толкнув меня на решетку с такой силой, что в глазах затуманилось.

Я честно не понимала, о чем он говорит.

— Ти-бо-до, — повторил Томас. — Ты должна знать. Его визитная карточка у тебя в кошельке.

Его рука, словно тиски, сжала мое горло. Легкие горели огнем. Я вцепилась в его пальцы. Он тыкал мне в нос маленьким белым прямоугольником.

— Вспомнила?

Я ничего, кроме звездочек в глазах, не видела, однако каким-то чудом сумела разглядеть эмблему лечебницы Хичкока в Дартмуте. Психиатр, с которым я консультировалась… он-то и дал мне эту визитку.

— Хотела в психушку меня запереть? — кричал Томас. — Хотела украсть мое исследование? Ты, наверное, уже позвонила в Нью-Йорк в университет, чтобы взять кредит? Но тебе не повезло, Элис, потому что ты не знаешь код, чтобы позвонить на «горячую линию» коллоквиума, и не понимаешь, что выставляешь себя… самозванкой.

Дионн ревела, билась о двойную решетку сарая. Я попыталась объяснить, хоть что-то сказать… Томас еще сильнее ударил меня о железные прутья. В глазах у меня потемнело.

Внезапно я очнулась и смогла вздохнуть. Упав на цементный пол, я жадно ловила ртом воздух, внутри у меня все горело. Повернувшись на бок, я увидела, как Гидеон ударил Томаса так сильно, что голова у того дернулась назад, а изо рта и носа хлынула кровь.

Я встала и выскочила из сарая. Но убежала недалеко, ноги отказали. К своему удивлению, я не упала, Гидеон подхватил меня. Осмотрел мою шею, коснулся красного «ожерелья» — следов от пальцев Томаса. Он был так нежен, как шелк на ране… Что-то внутри меня оборвалось.

Я оттолкнула его.

— Я не просила тебя помогать!

Он тут же, не скрывая удивления, отпустил меня. Я пошла прочь, подальше от того места, куда я знала, Грейс водит Дженну купаться. Направилась прямо к Томасу в кабинет, где он проводил б'oльшую часть времени, вел бухгалтерию и заполнял личные дела каждой из слоних. На письменном столе лежал гроссбух, куда мы записывали наши доходы и расходы. Я села, пролистала несколько первых страниц, где были отмечены доставка сена и оплата услуг ветеринара; просмотрела счета из лаборатории и контракт на поставку продуктов питания. Потом взглянула на последние страницы.