— Его Беатриче умерла в войну, когда рожала bambino. — Он снова глубоко вздыхает. — Bambino был — как это говорится — не дышал, когда родился. Che tragedia! Та юная леди, что здесь с ним, это подруга покойной Беатриче.

Я благодарю его за интересную беседу, и он гордо улыбается, радуясь, что сумел быть полезным. Я пишу Леандро записку, приглашая выпить после ужина. Мне любопытно. Хорошо, признаюсь: обожаю совать нос не в свои дела. Это всегда полезно. Немножко любопытства поможет мне решить ряд щекотливых вопросов касательно некоего Джаспера Джеймса Адлингтона, нашего драгоценного мистера Дрябли.

Через несколько часов, когда Леандро встречает меня у источника, я замечаю у него на пальце кольцо с большим камнем необычного зеленовато-желтого оттенка, цвета густого свежего меда. Не понимаю, как я мог не заметить его раньше. Наверно, слишком волновался.

— Хризоберилл, — поясняет он в ответ на мой вопрос. — Иначе называется «кошачий глаз». В самых лучших из этих камней есть как бы глаз, расположенный идеально по центру — вот, посмотрите. Когда свет падает под определенным углом, он напоминает кошачий зрачок в ярких солнечных лучах, то расширяется, то сужается, как живой. Их добывают на Цейлоне, там эти камни считаются могущественным талисманом против злых духов; люди также верят, что кошачий глаз сохраняет богатство и крепкое здоровье. В этом качестве он надежно охраняет меня от симпатий Джаспера Адлингтона.

— Мы прозвали его мистер Дрябли, — добавляю я. — Мы еще не придумали животное, с которым его можно сравнить.

— Очень подходящее прозвище.

— Сдается мне, что он обожает блестящие вещички. Вы не заметили? Следите за своими драгоценностями. Камень такой величины и прозрачности, наверное, очень редок.

— Да, очень. Но я уверен, что сумею защитить себя. — Он стукает тростью, увенчанной львиной головой, по твердым кафельным плиткам на террасе, и из нее выскальзывает тонкое, острое лезвие. Ударяет еще раз — лезвие исчезает. На это уходит не больше секунды. Я понимаю, что этот человек нравится мне все больше и больше. Да, дорогой Томазино, всегда доверяй своим предчувствиям. От Леандро, старика с негнущейся спиной, определенно веет чрезвычайной настороженностью. И эти губы, тонкие, плотно сжатые губы, они его выдают. Я уверен, он, если надо, может стать безжалостным, с молчаливого согласия своего хитрого сердца, но, тем не менее, с нами он держится, как безупречный джентльмен. Вряд ли человек сможет управлять судовладельческой империей, если не разовьет в себе инстинктов барракуды.

— Очень полезная вещь, — говорю я.

— Надо всегда быть начеку, — замечает он.

— Надо, — соглашаюсь я.

— Нет, — говорит он, глядя на источник. — От судьбы не защититься. Или от старости. Мало кто умеет стареть. Если волосы побелели, а лицо покрылось морщинами, означает ли это, что мы стали немощны или не способны быть самими собой? Я еще не устал, хоть сердце мое и поизносилось. — Он смотрит на меня и вздыхает. — Простите меня, пожалуйста. С самого приезда сюда я не испытывал потребности поговорить. Почти как ваш брат.

— Вы очень наблюдательны.

— Если молчишь, приходится наблюдать — ничего другого не остается.

Мы сидим в дружелюбном молчании, прислушиваясь к журчанию воды и смеху гостей. Вокруг нас вино льется рекой. Может, вода и полезна для телесного здоровья, но немного вина еще полезнее.

Ого, вскоре для нас многое может измениться. Я это чувствую. У меня приятно подергивается колено.

— Вы, наверное, заметили юную леди, которая приехала ко мне, — говорит Леандро. — Ее зовут Лора Гарнетт, она близкая подруга моей дочери Беатриче, которая умерла несколько лет назад. Школьная подруга, вместе учились в Швейцарии. Ей сейчас приходится нелегко. Она просит совета, но не желает ничего слушать. Она так молода. Рядом с ней я в полной мере ощущаю свой возраст.

— Но вы еще совсем не так стары.

— Что ж, ноги у меня крепкие. И то слава Богу. Я хорошо сплю и передвигаюсь на своих двоих. Секрет вечной молодости — в вечном движении.

Я смеюсь.

— Надеюсь, вы правы.

— Сомневаюсь, но тоже надеюсь. К сожалению, после смерти моей бедной Беатриче я растерял волю к жизни. Что может быть хуже для мужчины, чем растерять свою силу, свои ожидания, лишиться всего, что он любил. Теперь у меня можно отнять только одно — мое настоящее, хотя человек не может потерять то, что ему не принадлежит.

Нас прерывает взрыв хриплого смеха из-за столика Мадам Двадцать Каратов. Я с удивлением замечаю, что там сидит Лора с мистером Дрябли, оба потягивают мартини. Леандро тоже замечает их, но выдает свое недовольство лишь тем, что слегка поводит плечами.

— Как печально, что Мерано стал притягательным местом для придурков, — говорит он, не сводя глаз с мистера Дрябли. — В прежние времена здесь было куда больше роскоши. Мы с моей женой Алессандрой обычно приезжали сюда летом, когда дуют прохладные бризы. Но это было в другой жизни, еще до войны, до того, как она умерла. Интересно, как историки назовут эту войну?

— Шедевр разрушенной цивилизации, — улыбаюсь я. — Так называет меня Ариэль.

— Ваша Ариэль, она очень напугана, верно?

— Это так заметно?

— Нет, совсем не заметно. Просто, как вы сказали, я наблюдателен, хотя бы потому, что я здесь и вы тоже здесь, а она очень одинока и очень боится. La bella donna, pazzo di terrore.

Где-то далеко в горах залаяли собаки.

— Она bella donna, правда? — говорю я. — И, сказать по правде, я тоже боюсь. За нее. Это ужасная история, и, к сожалению, я не имею права ее обсуждать.