По залу прокатывается дружный вздох облегчения, с публики спадают зловещие чары. Раздаются бурные аплодисменты, громкий смех, все разом начинают говорить. Белладонна ждет, пока стихнет нервная болтовня, потом поднимает руку.

— Хочет ли кто-нибудь из вас, дорогие гости, что-нибудь сказать мне?

Естественно, хотят! Вы в самом деле отравили этого человека? А о чем вы шептались с тем, другим? Пожалуйста, покажите свое лицо! Не могли бы вы присесть со мной, хотя бы на одно блаженное мгновение? Может ли ваш пес впускать меня, когда я захочу? Можно ли подружиться с вами? Откуда вы приехали? Кто вы такая?

Кто вы такая? Зачем вы здесь?

Никогда не задавайте ей этих вопросов.

Да, дорогие гости хотят спросить Белладонну о миллионе разных вещей. Но не осмеливаются.

— Напитки за счет заведения. Веселого вам вечера, — объявляет Белладонна, и каждый присутствующий считает себя самым счастливым человеком на свете, хотя никто не собирается выпить ни глотка из предложенных напитков. Кроме Джанни, который до сих пор корчится от боли в животе, и давешнего пьяницы — тот, дрожа всем телом, собирается уйти.

Как трагично. Что ж, я желаю каждому из них того, чего они заслуживают, и ни капли больше.

Мы еще этого не знаем, но сегодняшнее представление Белладонны — лишь разминка перед куда более ярким событием, которое Губошлеп Мегалополис прозовет «Праздником Бриллиантового Ожерелья».

Это будет Бал Всех Стихий.

Иногда все идет не так, как задумано по плану. И тогда ваш план превращается в нечто совершенно иное.

Но после всех трудов, каких нам стоила организация клуба «Белладонна», разве могло нас обрадовать полное отсутствие неожиданностей?

Позвольте рассказать вам о Бале Всех Стихий. Он состоялся 23 октября 1952 года. Гостям было предписано одеться в костюмы Огня, Воздуха, Воды, Земли. Собственно говоря, события, благодаря которым этот бал получился таким необычным, начались на несколько дней раньше. Тот вечер проходил как обычно, ничем не отличался от других. Мы уже допивали коктейль, как вдруг у нашего стола материализовался Маттео. Он не оставил бы свой пост, не случись чего-то чрезвычайного, и мы с Белладонной без промедления последовали за ним на кухню. Из кухни мы прошли через запертую дверь (открыв ее, разумеется) в коридор, потом через другую запертую дверь попали в кабинет Белладонны. По одну сторону, опять-таки за запертой дверью, располагалась ее гардеробная. Там тянулись вешалки, полные нарядных разноцветных костюмов, сотворенных для нас швеями из Гонконга, стояли коробки расшитых драгоценными камнями туфель, на крюках вдоль стены висели десятки париков; высокими грудами лежали лайковые перчатки и кружевные маски; на столике возле подсвеченного, как в театре, зеркала выстроились ряды баночек с губной помадой и тенями для век, хотя их глубокие тона едва угадывались под маской; в углу стояло большое трехстворчатое зеркало, в котором Белладонна могла перед выходом в зал проверить, хорошо ли зашнурованы на спине ее корсеты и лифы. А кольца она хранила в темно-синих бархатных шкатулках на письменном столе.

Это ее тайное прибежище, тронный зал султана в гареме. Стены обтянуты бледно-зеленым шелком; длинный, удобный шезлонг застелен темно-розовым бархатом, по бокам от него в высоких кованых подсвечниках стоят толстые церковные свечи кремового цвета; вдоль стены тянется огромный прямоугольный диван, задрапированный роскошным бархатом, на нем высится гора мягких подушек, расшитых теми же причудливыми узорами, что и ее средневековые платья. Под потолком лениво вертится позолоченный деревянный вентилятор. У стола в стиле Людовика XIV, за которым она разбирает бумаги, стоят позолоченные стулья с толстыми мягкими сиденьями, а на полу аккуратно сложены стопки книг. На стенах развешаны фотографии, сделанные ею в Тоскане. Эта комната задумана как тихая уютная гавань, место, куда не проникает ни один звук, где она может спокойно растянуться на диване и отдохнуть, когда наскучит бесконечная болтовня гостей в клубе.

Белладонна села за стол и, нервно поигрывая авторучкой, ждала, пока Маттео заговорит.

— В дверях стоит женщина, — сказал он. — Тебе нужно поговорить с ней.

— Почему? — спросил я.

— Предчувствие.

Проклятье. Это совсем не в характере Маттео. Видимо, случилось нечто из ряда вон выходящее. Предчувствия обычно посещают меня, но именно поэтому я склонен относиться к интуиции Маттео очень серьезно.

— Можно ли привести ее сюда? — спросил я. У нас, конечно, есть пожарные выходы и множество боковых коридоров, но никто из гостей и даже из персонала до сих пор не был допущен за сцену. Доступ в этот кабинет строго ограничен.

— Не думаю. И не потому, Маттео, что я не доверяю тебе, — сказала ему Белладонна, чуть-чуть сдвинув брови. — Просто я не хочу, чтобы ко мне в кабинет заходила незнакомая женщина.

— Понимаю, — сказал Маттео. Я видел, что он очень разочарован.

— Может быть, я сам поговорю с ней? — спросил я брата, и он немного воспрял духом. Белладонна вздохнула и отпустила меня. Маттео вернулся на свой пост, я снял маску, пошел к себе в гардеробную и переоделся. В обычном уличном костюме никто не обратит на меня внимания. Для них я всего лишь чуть полноватый мужчина с удивительно гладкой для своего возраста кожей и копной волнистых, черных как смоль волос.

Я выскользнул на улицу через окутанный сумраком боковой вход — старую погрузочную платформу кондитерской фабрики «Чмок-чмок» — и попал на Вашингтон-Стрит, за углом от парадных дверей. Меня поджидал один из теневых вышибал, его прислал Маттео. Он отвел меня к свободной от дежурства полицейской машине; там на заднем сиденье ждала женщина. Я надел маску, какие носили официанты — мне пока что не хотелось, чтобы она узнала во мне того самого мужчину, который в клубе всегда рядом с Белладонной — потом открыл дверцу и сел рядом с дамой.