Здесь постепенно стеснился почти весь отряд кроме коноводов и арьергарда, ну и авангарда — передовой группы, которая должна смять заслон полицаев и выйти к мосту, как только прозвучит взрыв.

Сходили партизаны в Круглый провал вниз по извилистой, шириной чуть больше метра, трещине в южной стене, — там за столетия, если не за тысячелетия, протопталась тропка и даже что-то вроде каменных ступеней, не таких определённых, как на далёком Шайтан-Мердвене, но вполне соответствующих задаче. Поддерживали друг друга, оскальзывались и, хотя до заслона — все знали, — расстояние было немаленьким, старались не шуметь; даже переговаривались вполголоса.

Сошло уже добрых три четверти народу — внизу были все больные и раненые, все женщины и дети, и часть бойцов, когда Григорий Савич, приковыляв к «горловине», поскрёб никчемушную свою бородёнку и сказал вроде бы негромко:

— А поставит фриц сюда одного-единого станкача, и всех под гребёнку выкосит.

Негромко сказал, вроде как сам с собой рассуждал, а все услышали. И долетел бы бабий вой и детский плач до полицаев, точно бы долетел раньше времени, да Руденко спас.

— Тихо, — веско приказал Тарас Иванович и походя так, без замаха, влепил Савичу оплеуху. С замахом прибил бы точно, а так только за ближний куст завалил.

И продолжил в рифму:

— Не дождетесь станкача, дадут фрицы стрекача.

Потом обвёл глазами народ, развел руки, вывернув ладони — будто в каждой держал по здоровенному караваю, — и закончил по-украински:

— Людонькы, вы ж чого? Хиба ж Везунок колись брехав? Сказав, що высадыть моста — то й высадить, а може й ще когось причепом прыбье. А там ми вже швыденько…

…Взрывчатки в самом деле хватало как минимум на два «быка», то есть мостовые опоры, или на добрых пять диверсий на железной дороге. Но опора у мостка на автомобильной дороге из Белокаменска, где стоял гарнизон и откуда самое большее через полчаса, подними кто тревогу, прикатят пару бронетранспортеров и танкеток, а если понадобится, то и танков, была только одна. А о ближайшей — всего-то за двадцать верст, и всё полем, — железной дороге никто сейчас и не думал.

Думали только о том, как всё сделать понадёжнее, чтобы и вода заряд не повредила, и от вероятного взрыва гранаты неподалёку или на самом плотике, не с детонировал о всё к чёртовой матери и бесполезно.

Думали и о том, как вовремя подорвать фугас; простой ударный взрыватель здесь никак не годился, потому как за время сплава по мелкой и быстрой речушке доброго десятка ударов о каменистое дно не избежать.

Часовой взрыватель, даже два, у Кирилла Степнова, главного отрядного сапёра, имелись, но никто не мог сказать, сколько плотик будет добираться до моста и сколько времени будет находиться у опоры.

О том, что придётся вытерпеть и что надо сделать самому Сергею Хачариди, никто не думал. Точнее, старались не думать, каждый отгонял вредные мысли, а уж если не удавалось совсем отогнать, то пытались, чтобы они проскальзывали побыстрее, не углубляясь. Мол, берётся — так знает, что и как.

Сам плотик сооружали «кубанцы» — так распорядился Хачариди, то ли с учётом их давнего-недавнего концлагерного опыта, то ли потому, что слушались они Сергея беспрекословно. Сказал — чтоб всё выглядело, как две кучки хвороста, сдуру оброненные кем-то в верховье и плывущие по течению, — так и делали.

Хотя основа — подводная часть — у этих кучек была из прочного и вязкого граба, подгонялась полешко к полешку, и скреплялись полешки между собою тщательно. Когда сверху в старательно организованном беспорядке навалили веток и сучьев, по возможности незаметно перевязав их вдоль и поперек проволокой, то в самом деле получилось сооружение, способное выдержать укусы ружейных пуль, очередь МГ-42 и даже, возможно, не сразу развалиться от взрыва ручной гранаты.

Плотики соединял двухметровый тросик, точнее, трофейный провод связи, скрученный вдвое. И под каждым из плотиков закрепили фугасы.

Голь на выдумки хитра, это уж точно. Кирилл вроде бы ещё и не знал толком, какой «фокус» предстоит устроить, и если посоветовался с кем, даже и самим Серёгой Хачариди, то лишь в самых общих чертах, — а вот взял да и прихватил с кухни два широкогорлых десятифунтовых термоса.

Один — с добрым фунтом пшёнки, которую по дороге до зёрнышка доели вечно голодные пацаны.

В термосы аккуратно, с гнёздышком посредине, уложили толовые шашки. В «гнёздышки» — вставили по ручной гранате с привязанными к кольцам отрезками парашютных строп.

В алюминиевых крышках термосов пробили отверстия, пропустили в них стропы; затем Степнов завернул крышки и забил в отверстия по сальнику: клочку пакли, щедро вывалянной в тавоте.

— На полчаса хватит, — пообещал он Сергею. — А стропы не заклинит.

— Больше и не понадобится, — кивнул Хачариди.

Термосы прикрепили (Коля-морячок сказал: «принайтовали») под самым нижним слоем полешек; Сергей оставил на себе только гимнастёрку и галифе, взял в зубы камышинку, в руку — обе стропы и первым вошёл в стылую воду.