— Да, именно облегчение. Но так ли это ужасно, как кажется?

— Нет, — просто ответила Таня.

— Почему? — спросил я, испытывая секундную потребность придать своему голосу фальшивую боль, но тут же чуть было не рассмеялся этой непонятной глупости.

— Не знаю. Не могу этого объяснить и все. Но я не осуждаю тебя.

И тут я сказал вещь, в которой был совершенно не уверен, она, пожалуй, действительно неверна, но я чувствовал, что это надо было сказать.

— Если бы в моей семье было все хорошо, то и в этом случае я испытал бы облегчение, когда…

В комнату завалился Калядин.

— Господи, ну куда вы все делись, а?.. — оставшись в одиночестве, он уже слегка поднабрался, глаза его осовели и теперь то и дело застывали, — пошли со мной. Поддержите неудачника. Отказали… не купили, ничего не купили, представляете? — он говорил капризно, и язык его заплетался, — послали ко всем чертям…

— Ладно, ладно… — стал успокаивать его Мишка, — у тебя еще вся жизнь впереди. Все образуется.

— Образуется говоришь? А что у вас тут за…

— Слушай, пошли еще выпьем, хорошо?

— Это идея мне нравится, — грустно, но игриво заявил Калядин, пока Мишка выпроваживал его из комнаты, — но вы все же что-то от меня…

Дверь захлопнулась, и мы с Таней остались одни. Я продолжал:

— С Антоном я общался все реже по мере того, как взрослел. Возможно, так получилось потому, что он больше проводил время со своей матерью, а дядя после развода ушел из их квартиры и переселился жить к нам, но все же нет, дело не в этом. Когда Антон навещал своего отца, мы общались с ним так, как прежде, и никакого барьера от того, что мы, быть может, уже слишком долго не виделись, я не чувствовал. Потому что мы были братьями? Но каждый раз при встрече мы обещали созвониться завтра, на днях, на следующей неделе, и редко когда это выполняли. Как объяснить, что так получалось между людьми, которые любили друг друга? Не знаю, но я больше не хочу так жить, — я помолчал немного и снова отвернулся к окну, — когда моя мать и его отец погибли, мы вместе плакали на похоронах. А через месяц умерла и моя бабушка. Хотя бы это должно было воссоединить нас, и казалось, что так оно и случится. Но нет, спустя некоторое время я узнал, что он уехал вместе с матерью в другой город и даже не предупредил меня, ничего не сказал. Мы больше не созванивались, и я не видел его с тех пор.

— Ты и не хочешь видеть его или звонить. Тебе это не нужно, — мягко произнесла Таня.

— Да, — признал я и потянулся к форточке, но не из-за того, что в комнате было душно, а я хотел впустить свежий воздух. У меня возникла тайная мысль: а вдруг мне удастся услышать с улицы голоса Вадима и Дарьи — они же сказали, что будут возле дома; но это было не простое любопытство. Я с большей силой хотел ощутить счастливо-печальный вкус прошлого, когда моя мать и дядя точно так же ругались, стоя на дачном крыльце. Но открыв окно, я услышал только детские голоса, не желавшие утопать в медленно подступавшей осени. А потом их сменил ожесточенный спор в соседней комнате, заставивший меня со странной улыбкой взглянуть на дверь.

— …Я же сказал тебе все образуется. А если и нет, то…

— Что значит нет?

— Понимаешь, тебе стоит многое изменить в своем подходе. Иначе ты зайдешь в тупик. Ты уже зашел в тупик.

— Каком подходе?

— Я уже говорил тебе «каком». Это очевидное влияние на твое творчество…

— Кого? Шагала?

— Ну да.

— Вот черт! Ты меня достал!

— Но я же правду говорю! И если ты действительно хочешь от него избавиться, тебе следует прекратить делать на холстах эти…

— Пошел к черту!

— Ну вот видишь! Ты не собираешься меня слушать, а потом еще…

Я поцеловал Таню.

— Давай прогуляемся к реке? Одни.

— Давно пора, — ответила она, — сможем убежать от них?

— Попытаемся. И плевать на гостеприимство, точно?

Она засмеялась и обняла меня, уткнувшись в плечо.

«Побег» наш прошел успешно; а когда минут через пять мы очутились на улице, Вадима и Дарьи, как я и ожидал, возле дома не было. Только маленький ребенок катал туда-сюда по скамейке красную гоночную машину; ее капот и лобовое стекло сверкали на солнце.

Помню, лет с пятнадцати я стал видеть в воображении тот неведомый солнечный берег моря. Не знаю, где бы он мог находиться: на острове или на окраине какого-нибудь тихого государства, — все равно, но мне кажется, что полное уединение мне бы даже во многом навредило. Я просыпался бы от яркого утреннего света, отражавшегося в зеркалах моей комнаты, и свежий воздух, всколыхнув нотные страницы на пюпитре белого рояля, смахнул бы с моего лба локоны девушки, лежавшей рядом, — а вместе с ними последние расплывчатые остатки сна.

— Еще так рано… — шептала бы она сквозь сон и нежно теснилась ко мне ближе, а где-то из радиоприемника на улице доносились в это время приглушенные звуки песенки “How deep is your love”…

После завтрака я выходил на балкон, где за белым покрывалом проглядывали терпкие краски картины, и покуда писал, темная, словно проникнутая озоном, пальмовая зелень внизу, весело волнуясь, вслед за мною выводила на песке неведомые древние лабиринты; а за нею — голубая морская пустыня, обдававшая небо пенистыми брызгами сухого шампанского. И я слышал, как моя девушка тихим чарующим голосом напевала: