Домой я вернулся около десяти вечера. Татьяна лежала на кушетке и смотрела телевизор; я не сказал ей ни слова о том, что случилось у Вадима, а только лег рядом, обнял и принялся осторожно ласкать холмики грудей, дотрагиваться до волос, которые клубами дыма вились вокруг темени. Рассматривая зигзаг ее голых стоп, я чувствовал, как меня потихоньку забирает возбуждение…

2006-й март, 16-й день

Утро

Я даже научился определять, когда она дома, а когда — квартира пуста, — (за исключением моего собственного присутствия, но оно не считается), — вот насколько хорошо я чувствую Таню, и когда сегодня проснулся и, открыв глаза, посмотрел на потолок, уже знал, что ее нигде нет. Спустя некоторое время я звякнул ей на сотовый, но мне так никто и не ответил…

…выглянул в окно и увидел на тротуаре зонт — бело-черный, с поломанными спицами и коричневыми (или серыми?) следами ног, — но даже будучи в таком состоянии, он, видно, жаждал походить хотя бы на жалкое свое подобие, на тарантула. Отвратительно!

День

Еще с тех времен, когда мне не исполнилось и четырех, моя мать боялась, страшно боялась, что я могу не любить ее. Изначально не любить. От рождения. И все время она пичкала меня байками про отца и доводила до слез. Но ее оправдывала «благородная цель»: воспитать «другую личность» и «любящего отпрыска». Удивительно ли, что она получила обратный эффект?

Ну а еще… один раз она прибегла к фальши, необдуманной и от того еще более нелепой, а поскольку мне было тогда всего шесть лет, я навсегда это запомнил. Как всегда все началось с одного моего забавного закидона, который пару недель преследовал меня так же сильно, как преследует сумасшедшего навязчивая идея. Заключался он в том, что я боялся умереть. От любой незнакомой вещи, которую брал в рот, от еды, от боли в животе, от пристального взгляда, от сидения на письменном столе по-турецки и прочее.

В один из тех самых дней мать принесла с рынка пачку ирисок; я всегда обожал ириски, но из-за своей причуды и к ним отнесся с недоверием, и когда мама протянула мне фольговый столбик сантиметров в пятнадцать длиной, который состоял внутри из податливых зубу кирпичиков, завернутых в золотинку с улыбающимися кошачьими рожицами, я взял его, покрутил и, нахмурив лоб, осведомился:

— А я не умру, если съем?

— Нет-нет, не умрешь, успокойся, — ответила мать. В ее голосе проскользнуло два противоречивых оттенка: машинальность — потому как я уже сотни раз задавал этот вопрос относительно других вещей, — и секундное удивление — ибо она все же не предполагала, что и по поводу ирисок, любимых мною так пылко и всецело, я буду испытывать страх.

Этот разговор происходил в ее комнате; я разорвал фольгу на самом краю батончика и вытащил кирпичик; освободил от золотинки и, сунув ее в нагрудной карман рубахи, — я всегда любил сохранять всякий бесформенный хлам, ибо считал его сокровищем, — стал жевать ириску, радуясь при этом двум вещам: во-первых, она была такая вкусная и совершенно для меня безопасная и, во-вторых, если я открою рот, мама забудет очередной раз пошутить, что я беззубый, — две недели назад я ударился челюстью о стол, и у меня выпал молочный клык, а тянучка теперь скроет образовавшуюся прорезь.

— Ну как, вкусно? — спросила она, вороша рукой мои волосы на голове.

— Да, оч-ч-чень.

— А теперь угости свою маму.

Я вытащил еще один кирпичик и дал матери, но тут же спохватился

— Постой-ка, не ешь. Ты уверена, что не умрешь от нее?

Когда я это сказал, что-то промелькнуло в ее глазах. Она быстро сунула в рот ириску, и вдруг, закинув голову назад, упала на кровать, боком.

Я закричал:

— Мама, мама!.. — бросился на нее и, в испуге теребя плечо, захныкал.

Обман длился недолго — секунды через две мать посмотрела на меня и, засмеявшись, села на кровать.

— Напугался?

— Боже мой, с тобой все в порядке? — спросил я с облегчением.

— Ну да, я просто пошутила.

— Дай, обниму тебя, — я повис у нее на шее…

Но все это не так жестоко, как может показаться на первый взгляд.

Если бы подобный эпизод поместили в какой-нибудь дешевый кинофильм, обязательно после объятий, когда ребенок уже успокоился, показали бы его лицо — глаза прищурены, на лбу глубокие складки. Он сделал какую-то отметку в своем мозгу. Я вот что скажу: мое отгораживание произошло не посредством отметок и засечек на корке головного мозга, кои являются рывками, — нет, оно происходило очень плавно, воспоминаниями, превращавшимися в осадок, который постепенно заполнял мое сердце. Поэтому не было никакого «обиженного лица». Я просто жил дальше, но мое поведение менялось, по инерции, состоявшей из таких же рефлексов, которые заставили мою мать пойти на обман.

Вычеркнул бы я этот эпизод из своего детства, если бы у меня появилась такая возможность? Нет. Я не жалею, что я такой, какой есть.

Вечер

Таня объявилась только к пяти часам; более всего я опасался, что она придет с ним, — и не ошибся. Дверь отворилась, и в прихожую ввалились две фигуры, охваченные не экстазом, нет, — они были просто на седьмом небе! Словно разгоряченные индейские ожерелья сверкали ряды эмалированных зубов, и мне казалось, что две близко наклоненные друг к другу головы обменивались теми самыми кулуарными словами и подтекстами, которые во время повседневной речи настойчиво пристают к оборотной стороне любого намека, разговора или, наконец, слова талантливого оратора.