– Иногда мне начинает казаться, – с холодной враждебностью сказал Фрэнсис, – что ты потерял представление о коренных человеческих достоинствах.

– Если уж на то пошло, – раздраженно воскликнул я, – то самодовольство в миллион раз противней самоистязания.

Нас охватила взаимная ожесточенность. Мы давно знали друг друга и понимали сейчас, что договориться не сумеем. Они почти не слушали моих доводов в защиту Джего, а я все злее нападал на Кроуфорда.

– А уж она совершенно невыносима, – исчерпав все аргументы, сказала Кэтрин.

– Она несчастная и трогательная в своем несчастье женщина, – возразил я. – И добрая.

– Она кошмарная кривляка, согласись.

– Если б ты видела, с какой нежной терпимостью относится к ней Джего, то, возможно, поняла бы, почему я его поддерживаю.

– И она будет хозяйничать в Резиденции – об этом даже подумать страшно!

– Хозяйничать в Резиденции будет ректор, а не его жена.

– Если ректор женат, хозяйкой Резиденции неминуемо становится его жена, – заметил Фрэнсис.

Спор зашел в тупик, и мы умолкли. Между тем, пока мы спорили, сумерки сгустились, вечерняя заря погасла, и в темно-синем небе зажглись первые звезды.

Вот тут-то я и заговорил о Льюке – не в дружеской беседе, как мне хотелось бы, а просто чтобы прекратить наш бессмысленный спор.

– Некоторые выпады ваших союзников против жены Джего кажутся мне возмутительными и недопустимыми, – начал я. – Но сейчас мне хочется рассказать тебе о другом. У меня есть претензии посерьезней… надеюсь, что только к одному из вас. Ты знаешь, что Найтингейл пытался запугать Льюка?

– Каким образом?

Я объяснил.

– Это правда? Все именно так и было?

– Я передаю тебе то, что рассказал мне Льюк. Ты ему веришь?

– Верю, конечно. – Фрэнсис даже не пытался скрыть неприязнь ко мне – ведь я своим рассказом поставил сто в очень неловкое положение. Но больше всего он разозлился, конечно, на Найтингейла.

– Ну, а если ты ему веришь, значит, все именно так и было, – сказал я.

– Да, гнусный тип, – буркнул Фрэнсис. Темнота мешала мне разглядеть его лицо, по я был уверен, что он покраснел от злости и на лбу у него явственно обозначилась вена. – Н-да, очень мерзко. Просто позорно. Этого ни в коем случае нельзя допускать, – немного успокоившись, сказал Фрэнсис. Потом спросил: – Надеюсь, ты-то понимаешь, что позиция Льюка и предвыборной борьбе не может повлиять на его будущность? К сожалению, мы вряд ли сможем предоставить ему постоянную должность – по крайней мере пока я работаю в колледже. Но к недостойным угрозам Найтингейла это не имеет ни малейшего отношения. Льюк серьезный ученый. И его обязательно надо удержать в Кембридже.

– Он очень милый мальчик, – сказала Кэтрин. Она была всего года на два старше Льюка, но говорила о нем, как умудренная опытом женщина о ребенке.

– Могу добавить, – сказал я, – что Найтингейл ничего не добился. Льюка, хоть он и молоденький, запугать не так-то легко. Но я решил, что ты обязательно должен об этом знать. Мне не нравится, что его шантажируют.

– Я прекращу это, – с мрачным достоинством сказал Фрэнсис. – Да, я прекращу это, – повторил он. Но со мной он разговаривал сейчас даже враждебней, чем раньше. Все его принципы, его честность, прямота и чувство справедливости требовали, чтобы он пообещал мне обуздать Найтингейла, и я был уверен, решительно уверен, что он выполнит свое обещание. Однако ему было очень неприятно, что я впутал его в эту историю. Я как бы заставил его взять на себя ответственность за недостойную выходку Найтингейла; разумеется, он рассердился бы на меня гораздо меньше, будь мы по-прежнему союзниками и приятелями, но мы теперь были врагами. – Вы, между прочим, тоже ведете себя не слишком-то щепетильно, – сказал он. – Да взять хотя бы тебя самого. Разве ты не говорил Найтингейлу, что откажешься от должности наставника, если он проголосует за Джего? А ведь ты прекрасно знаешь, что не видать ему этой должности, как своих ушей.

Вскоре я поблагодарил их за обед и ушел. Мы распрощались очень холодно. По пути домой, вдыхая пряные ароматы приветливой майской ночи, я вспомнил, как пять лет назад, в такую же теплую и тихую майскую ночь, Фрэнсис с Кэтрин и я с Шейлой танцевали на вечеринке по случаю окончания учебного года; мы оба были влюблены, по даже любовь не могла охладить нашей взаимной симпатии. И вот я только что распрощался с ними, словно мы были совершенно чужими друг другу людьми. Неужели всему виной эти проклятые выборы? Или разрыв был неизбежен, как неизбежно уходит в прошлое наша юность? Память о человеке, которого мы любили, не меркнет с годами. И память об истинном друге – тоже. Все чувства, кроме любви и дружбы, ослабевают и забываются под воздействием всесильного времени, обстоятельств жизни или личных неурядиц. Приятельство приходится оберегать заботливее, чем глубокую дружбу, – оно сохраняется только при обоюдной тактичности и душевной чуткости партнеров, и, если один из них, под тяжестью личных невзгод теряет эти качества, приятели неминуемо расходятся. Так не по своей ли собственной вине я так недружелюбно расстался сегодня с Кэтрин и Фрэнсисом?

Настали летние каникулы, но почти никто из членов Совета не решился уехать далеко от Кембриджа. Мы понимали, что, когда ректор умрет, нам надо будет немедленно вернуться в колледж – для последних перед выборами переговоров, секретных совещаний и агитационной борьбы. На материк уехали только два человека – Рой Калверт и Пилброу. Рой должен был прочитать курс лекций в Берлинском университете, его ждали там к концу июля; он уезжал в превосходном настроении и пообещал мне, что вернется, как только я пошлю ему телеграмму. Пилброу отправился на Балканы еще в середине июня, через три недели после вечера у Брауна, и с тех пор не присылал в колледж никаких вестей. Он сказал мне перед отъездом, что обязательно возвратится к выборам, но я видел, что он думает о них только по обязанности.

Летом никто не изменил своих намерений, кубики в комнате Роя – шесть голосов за Джего и пять против – можно было не трогать, однако это никого из нас не радовало, потому что без абсолютного большинства Джего все равно не мог пройти в ректоры. Браун считал, что время действовать еще не настало, и не хотел, чтобы мы поговорили с Геем. Тем не менее Кристл все же попытался узнать, как старик относится к создавшемуся в колледже положению и понимает ли он, что мы зашли в тупик, – разговор этот он затеял в трапезной, когда там не было наших противников; оказалось, что Гей все прекрасно понимает, но по-прежнему собирается голосовать за Кроуфорда; больше Кристл об этом с Геем не заговаривал. Кристла явно угнетало вынужденное безделье – он стал нервным и раздражительным; сэр Хорас вел себя очень неопределенно: он прислал длинное письмо, в котором горячо благодарил Брауна за успехи племянника, но даже не упомянул, как в предыдущих письмах, что его интересует будущее колледжа, – и Кристл с Брауном совсем приуныли.