Девочка мужественно звала, пока тело Её совершенно не опустело и не стало плавно и подневольно опускаться, подобно опорожнённой тени сдувшегося воздушного шарика. Звала, словно силясь выдохнуть из себя — Себя: всю, до последнего пузырька рыжего кислорода. Когда же это в конце-то концов удалось, Она одной оболочкой тихо легла на материнскую грудь вновь обретенной земли. Рыжее Её душой, вечереющее — небо неумолимо и стремительно чернело. Нарисованными, но ещё зрячими глазами девочка наблюдала безвременную гибель Дня. А потом стало совсем темно и Ей, ослепшей, явилось страшное, непостижимо-неопровержимое Осознание: Счастья и вправду больше нет. Нет больше Счастья, Её Счастья.

Когда всё сущее залпом поглотила Ночь, в глубине кромешной её утробы девочка нашла свою бабку. Бабка эта, если уж говорить начистоту, была знатной колдуньей: искуснейшей из тех, что заговаривают воду и не горят в огне, а кроме всего прочего — к любому строптивому ветру обращаются по имени.

— Моё Счастье ушло навсегда, бабушка, — немо, одною только сутулостью усталых плеч, провозгласила бедняжка с порогу.

— Что ж, если навсегда — значит, Счастья-то в нём и не было. В некудышную безвозвратность утекает только Время. А Счастье, как ты должна бы знать — первейший вор Ему да ворог, — так же безмолвно ответила Ей бабушка, едва слышно всколыхнувшись ласковым морем старческих глаз, которое лишь чуточку выцвело тысячами утонувших в нём закатных солнц.

— Нет же, бабушка… Это действительно было Счастье!.. Просто проказница-Судьба (ты ведь тоже её не жалуешь!) сперва наградила меня Им, а вот теперь отняла, — по-прежнему молча села девочка на земляной пол поближе к старухе, а та слегка приобняла внучку.

— На сей раз ты ошиблась крепче, чем в первый: Счастье нельзя ни даровать, ни отобрать, коль скоро оно свободнее всякой свободы и живее всякой жизни. Счастье приходит само: однажды и навсегда — к тому, кого полюбило. А прежде — долго и кропотливо выбирает, чтобы не ошибиться. Нет, настоящее Счастье никогда не ошибается.

В тёмных, как старое серебряное зеркало, глазах бабушки лукаво плясали разноцветные крапины волшебных звёзд. Звёзды плясали по глубокому и печальному личику девочки, скорбной неподвижностью стоявшему в этих глазах.

— Бабушка!.. Ты, учившая меня читать — по губам и ладоням. Ты, знающая, как заговорить воду и не гореть в огне, знающая имя любому строптивому ветру — верни, верни мне моё Счастье!..

Улыбнулась колдунья. Улыбнулась, как улыбается кривым серпом тоненького месяца безмолвная пучина небесного океана. Эта дряхлая и вдовая ведовских дел мастерица и впрямь знала насквозь — каждую буковку, каждую нотоньку, каждую тоненькую нитоньку бескрайней материи своего ремесла.

— Незнакомо мне, девочка, только Счастье. И Оно же одно, глупая, моей ворожбе не подвластно.

В чёрном от углекислой копоти чреве колдуньиной лачуги не было места ни звуку, ни свету, ни даже самому Времени. Жила там Вечность, чуть почервлённая притчами да чарами славной бабушки — бессонной и босой бабушки, которая сильнее всяких бесов и высоких небес, и вместе с тем — столь бессильна…

И тут старуха заговорила. Заговорила скрипично-скрипучей кручиной скрученных пальцев, скачущей кручей крючковатого своего клюва. Заговорила, и речь её раскорячилась, тесно и неуклюже, разгорячённо заполнив собою всё непроглядное пространство ночи.

— Счастливец сильнее ведуна, моя чудная. Сильнее, ведь все знания последнего, вся его колдовская сила — и мельче, и ничтожнее одного Счастья, причастность к Тайне которого есть сильнейшая из сил. Ты говоришь, что изведала Счастье, а это значит, что отмечена ты Им и доныне — в то время как мне и само животворное дыхание Его незнакомо.

И девочка, её напёрсница, постыдно пустая, как старый напёрсток, вдруг стала сызнова наполняться. Чем — Ей было пока неведомо. Тем не менее — это бродящее Нечто, замешанное на терпких, скрипучих старухиных словах, настоянное на странных её устоях; Нечто, дурманящее душу вернее доброй браги — внезапно возникло в девочке необъяснимой, но вполне осязаемой мощью, неодолимым всесилием своенравно полилось из набухшего сердца Её в упругие трубы вен и потекло по ним, жгучее, как солнечная жижа. И постепенно так много стало в девочке пьяного сока, что, казалось, уколи Она иголочкой осветившуюся Им изнутри кожу — и немедленно образуется на её поверхности густо-золотая, исходящая паром капля.

Ослепшие — уже давно, с наступлением ночи, — глаза девочки были плотно закрыты, однако теперь изнанкою век ясно осязала Она полноцветие взволнованного зноя. И неспроста: то кипящий нектар всех Светил омывал сухие Её глазные яблоки, как солёная, напитанная рассветным солнцем, морская волна омывает прибрежные камни. Чуть позже, натешившись своею забавой, он скопился под сомкнутыми девочкиными веками и щедро прогрел нежные эти лепестки, отчего самой девочке вдруг сделалось нестерпимо красно. Она распахнула глаза — и… хлынул из глаз Её густо-пунцовый сок, пьяный нектар солнца, пульсировавшего в девочкиной груди; солнца, опутанного сетью Её артерий, вен и капилляров. Он фонтанно хлынул наружу: в чёрное небо, казавшееся неотделимым от чёрной земли, и растёкся меж них, и тем самым рассёк их единство надвое огненным клинком горизонта. И та тьма, что очутилась над его пылающею полосой, поголубела; а та, что — под, — заплыла асфальтом и проросла в верхнюю — высокими мачтами фонарных столбов, грузными шафанерами сталинских построек, одноногими великанами тополей, увенчанных зелёными гривами, пепельно поседелыми городской пылью.

А потом солнце, покинув клеть рёбер девочки, медленно поползло вверх по трубе Её горла пульсирующим комом и, чуть собравшись своей вязкой и горячей, как хмельной мёд, плотью у девочки во рту, — вырвалось в небо, ошпарив Ей губы.

Застыв в лазури, солнце поглядело вниз. Земля, укрывшаяся под хитиновым панцирем асфальта, была уже людной: суетливо мельтешащей человечиной хаотично рябил чёрствый и серый её покров. Единственным, крестоподобным островом в этой безрыбной ряби казался ребёнок, распятый на асфальте. То была — девочка, наряженная (по поводу ли, по глупости ли?) в лучшее своё платье; маленькая темноглавая девочка с короткопалыми мозолистыми ступнями, обутыми в безжалостно узкие лодочки; девочка (то есть, разумеется, Та, кого мы ещё в самом начале нашей истории условились обозначать этим именем)… Девочка видела только небо, глубокое и голубое небо, да белевшие в нём заснеженные острова облаков. А ещё видела Она птиц, которые напоминали Ей те спасательные судёнышки, что всегда так самоотверженно и стремительно летят к месту недавнего кораблекрушения.