Инсектариум
вернуться

Мамочева Юлия
Шрифт:

За мгновения, проведённые в синкопальной темноте, девочка успела хорошенько разглядеть свою бабушку-колдунью (искуснейшую из тех, что никогда не рождались), но всё же не торопилась поведать о ней небесному океану. И даже не потому, что воды его стоячи. Причина, видимо, крылась в том, что воде доверяла девочка лишь дурные сны; а старуха, научи она и моего милого читателя хоть чему-нибудь волшебному — и ему едва ли показалась бы одним из таковых.

Затылком девочка сквозь асфальт слышала живое гудение родной земли. Скулами и лбом ощущала голубой плеск неба. Душой же спокойно видела Она ласковую пляску солнца, что ещё совсем недавно теплилось в Её собственной груди.

Распятая на асфальте, девочка оставалась неподвижным островом в ряби толпы, обступившей Её гомоном волн. Короткая, подобно самой жизни, стрелка наручных часов конвульсивно дёрнулась и замерла на отметке:

V

Это случилось в пятницу.

Мне говорил ты, что день без меня

Мне говорил ты, что день без меня — не день; Каждый, мол, час — площе жизни без Божьей опеки. Вот бы задним ходом — пару недель В прошлое отскрипеть: дух его — отпет ли? Выгорел в Тень воплотитель дерзких идей: Злее томленья разлуки — тление в пекле Ссоры. Пожалуй, с о рней того и горше — Лишь смехота механических пантомим, Коль постановщик — Судьба. Молясь, как негоже, Я моего величаю святого — Гошей: Он из всего, что привычно зовётся Моим, (Веришь ли, милый ты мой) — наименее мним; (Видишь ли, ясный ты мой) — наиболее явствен, Верный, как время, закону «Ни шагу — вспять». Словно стесняясь пресных людских напраслин, Сальною чёлкой седьмая прикрылась пядь… Влоб говоря, змий зелёный мне — в каждом ястве Чудится: бросила пить, разучилась спать. О, пантомима!.. О, расквитаться б с нею — В горле слова застревают, цепляясь за ком. Ты люден е ешь, не по летам леденея; Время уходит — это тоже закон. Бабушкой сказано: надвое рваться больнее Смерти общим, чуть найденным, языком — Этим, что молвил, мол, быт без меня — беда: Будто, мол, зеркалом каждым скалится старость… Выбор мой был меж «сейчас же» и «никогда»; Ставя на «нынче — к тебе», под удар подставилась. На шутки с разлукою всякий — плохой тамада; Я — наихудший. Иначе бы в ней осталась.

Изгнание из Рая

Ризою кожаною изнутри выгораю, Рокотом г о ря извечного не остыв. Я!.. Это я — вероломно изгнан из Раю Самым Моим из пресветлых его святых!.. Рухнувши, корчусь телом бессильно-дряблым О материнскую плоть ненавистной Земли. Мне-то, с чужих опрометчиво жравшему яблонь, Дали в дорогу позорную — костыли, Вырванные из сладкой их древесины; Ссохшимся ртом вдыхаю небесную сладь. Остов изломанный в ризе кожи гусиной… Рокоту горя изгрудного — п о лно пылать: Из полутьмы-то глазничной гремит, негасимый — Скорбен, что гибель, и благостен, что «исполать». Только ведь Смертушка — горя такого блаженнее Аки единственный рейс до возлюбленных врат. Жертвою низвержения, отвержения Я хохочу, нежданной идее рад. Рейс… Ждать я поезда этого буду. (Веришь ли мне, Ты, что — выдворил, прежде не оставляв?..) Жаждать, под небесами, меня низвергнувшими, Ползая на дарёных тобой костылях.

Finita la tragedia

Утопи меня снова в волшебном том феврале, От какого душа и доныне навеселе. Утопи меня снова в глубинно-счастливом марте — В том, бесспорном, как умиление Божьей Матери. Утопи меня снова в поношенно-нашем апреле, Что до дна вором-временем был вероломно выхлебан: Им парили мы, им, как любою любовью, прели, Суть себя выдыхая всяким словесным выхлопом. Утопи меня в мае, моём и твоём, как небо, В океане нежности, жадной швырнуть на берег. Ты люби меня — так, чтоб забылись тошные «недо», Вновь люби меня, миленький, — присно с приставкой «пере». Утопи меня в чутком июне, чуть-чуть нервозном; И в июлевом многозвёздье неги блаженной. Кто свободен — тому не легче, коль баба — с возу; Как Любви присягавший Её не приносит в жертву. Мысли, твоей бесстрастностью в мюсли высушенные, Заливаю млечностью кажущейся невиновности. Выслушай!.. Ради вечного — просто выслушай: Как признание первое, как последние новости. Выслушай — голос безумный глухого гетто, Звонко горящий — тем, что с горя осип: «Коли ты — Кай омертвелый, я стану — Гердой: Верною Гердой, какая тебя воскресит».

Сон

Всё это было сном. Только сном. Все мы бываем с Ним, когда уснём. Его зовут Красотой, и Он — как дым: Сгустившись, вроде бы — плоть. Рассеясь — мним. Это — моя Красота. Сути — суть. Чтобы увидеть Его — надо уснуть. Образы — на вечерок. Вечны — образа. Счастье, иди ко мне: я закрыл глаза.

Откуда слепая слезливость?

Откуда слепая слезливость? Откуда — У той, что безжалостно злилась На жалких? Не ты ль нутряному Христу своему — Иуда, Коль ходишь по клятвушке, данной ему, — В служанках? В служанках тобою целованных уст, Царица, Крученых словес первородную густь Скручинив? Коль мыслишь о том лишь, как в ладан волос бы Зарыться: О, в ладан волос его — парой ладоней Чинных… Ты эти ладони сложи на груди Горячей, Но тело живое во гроб погоди — До смерти. Ты, главное, помни: слабее прозревших — Зрячий, А всполохи счастья во мгле — милей, Чем при свете. Ты длани согрей биеньем сердечка Ломаным, Чтоб линии жизни — что реченьки В половодье. Кто Богом целован — не зваться тому Нецелованным; А кто — тобою, тому не гулять На свободе. Кто Господом клялся — солгавши, Себя порочит; Кто — Господу, тот отреченьем — Его отринет. Да здравствует радость по имени Прочный Прочерк! И Прошлое, в пыль облачившееся на витрине.

Душеизлияние свежепроснувшегося в гостях

По новой клетке слоняюсь запертым тигром, Воскресшей тоскою немыми кругами ведом. Я так привык по чужим просыпаться квартирам, Что тело — и то мне теперь не родной дом. В окне заточён, пьёт рассвет, со стыда розовея И солнечным кадыком по глазам снуя, Горючую кровь мою. Щель меж «не Ты» и «не Я» Растущею ширью стремится к числу зверя Миль, милый. Как линия счастья — к правде нуля: Брожу в полумгле, завернувшись во влажную горесть Чужой простыни, — чуть тревожа паркетную гладь. А внутренний голос — певучий, как твой голос, В пустой голове голым гулом горазд гулять. Ты звал меня девочкою — не умей разлюблять; Почти отрываясь от пола — маячу, сгорбясь. Солёные губы упруги, что мякоть сельди; Жевать их чревато ложью: не ты ль со мной? Не ты. Наяву — сегодняшние соседи Спросонья дуэтом любви шелестят за стеной. Сквозь кротость картонную — шёпот подруги детства С мужским в унисон — трёпом трепетным. Глохну в труп. Вновь тропкою треб-то — кругами. Куда бы деться От красного послевкусья твоих губ?..

Потеря

Выветрил, выкровил, выкрал — кто свет из тебя твой, Вытравив, вырвав Тебя из тебя, как лишь Веру из тел? Бродит по контурам смутным житья — слепо-безумный вопль Глаз моих, не привыкающих к темноте. Выдохом угольно-кислым твою обезглавив свечу, Сумрак-то, жирный да сурьмяной, очи рябые мне выел. Пламени семя он и сглотнул — почва грядущих чуд. Не подневольная ль слепота — ровня параличу: Будут ли всходы — ярые, яровые?..