Инсектариум
вернуться

Мамочева Юлия
Шрифт:

О пРАБЛЕмах

В годы, когда я не пил: ни (в слезах) — Рабле, ни (в истеричной истоме) — советской истории… — стоил трамвайный билетик пят о к рублей, а любить — лично мне — ничего не стоило. Я и любил — частоколы фонарных мачт, росших из палуб асфальтовых окаменело; небо любил — и пятнистый солнечный мяч, полем футбольным которому было небо. Город любил: он пах мне отцовским басом; страшно любил: до того, что других — не хотел. Всё улыбался. И нифига не боялся… кроме как — спать: да и то, когда — в темноте. Что же теперь? Стремятся к отметке «двадцать» стрелки-то: все, которых не перевести. Тем, что любимо, пришла пора — любоваться, — то, что немило, сминая в нервной горсти. Время пришпоривая, как слепую клячу, сдуру, — манюсь из дворцов на огни лачуг. Чванюсь прилюдно — частенько имею Удачу, наедине которой в жилетку пл а чу: ей, проститутке, эдак за час плач у . Да, я боюсь её, даром что внешне — стоек: раз-то за разом, зараза, едва на «ты» с ней перейдём — ускользает, кроватный столик мне оставляя то ли, блин, понят ы м, то ли — тюремщиком. Знала б, чего стоит — каждую ночь в объятиях темноты сном забываться… Это — как в щель забиваться. Да, на часах жизни — без капельки двадцать. Капелька — чаша терпения переполнится. Как же любил я всё то, что теперь — лишь помнится!.. Градом родным надышавшись, пороги чужих нынче, приюта прося, обиваю постыдно. Чучелом замерло солнце, мячом отслужив; с виду не скажешь, но знаю: оно остыло. Нет мне уже таинственных кораблей с мачтами фонарь я из асфальтовых палуб. Только хардкор: собеседник в лице Рабле. Слёзная хладь на щеках повзрослело-впалых.

Мир

Небо висит над тобою, как черное вымя: Сплошь перемазан в лунном его молоке. Да, я звала тебя миром. Теперь ты — вымер Всем, что сияло. Пустеешь, чудный макет. Вот, казалось бы, губы: красн ы по-кремлёвски, Нос — горбат, словно улицы в старой Москве; Стёклышки глаз… В них, при всём изумрудном лоске, — Уж не живёт свет. Правда — она тяжела, о паяц распоясанный: Полные духом её принимают, как сан. Не в подтвержденье ли ты закидал меня яйцами? Солнце желтком стекает по волосам.

Рождество

Не страшно ль приходить домой Дождём в Сочельник И видеть дом безглазым свой, Как пыльный череп?.. Хотеть к нему, лететь к нему Сквозь вёрсты-вести… А после — немо встретить тьму Глазных отверстий. Они глядели прежде в стынь Уютом света; Теперь же комнаты пусты, А окна — слепы. О, мёртвым редко любо знать, Что к ним летели… Оконная голубизна, Теперь ты темень. О, ливень перед Рождеством Длинней недели! Твои глаза, почивший дом, Остекленели. Понуро хлещет море-ртуть По ним и нервам… Коль должен кто-то утонуть — Я буду первым. Но я не канул, я доплыл В канун Рожденья. Взрезая быль больных белил И наважденье!.. Так молния игольно ест Бездумья дебри, Узрев нерукотворный крест В трёх-ветвом дереве… Мной причащается подъезд Во славу Деве. И по ступеням нараспев Лечу, как голос. Ключом — в замок; плечом насев, Давлю на дверь… Прихожей зев Пригож и холост. Я — в комнату, как в горло — ком; Как в стужу, в гетто — По-детски датским мотыльком — За милым — Герда. Я в комнату — тайком; влеком, Как в мир — легенда. …А дождь стоит, заполонив Ночи пространство. Дома бледны; глаза у них В подтёках рабства — Лишь мой теперь глядит во стынь Огнями окон. Я свет зажёг. И зрю кресты: Антенн распахнутых кресты — Сквозь ливня кокон.

Лёхе

(ночное… письмо из Москвы — в Питер)

Плачу — как будто не ведая, что творю; С о лено да голосисто — до гула систол!.. Комната смяла в ком дрожащий — твою Гордую систер. Вообразишь? Я — скрученный кренделёк: Темень хлебаю, едкой терзаясь коликой. Как ты далёк!.. Ночь лежит меж тобой, Лёх, И моей койкой — Прошлая — тряской порельсовой. Эдак — теперь. Знает она лишь, дышавшая креозотом, — Сколько неск а занного у меня к тебе, Моё золото. Знает она лишь, чёрной дрёмы тюрбан Мне на чело мотавшая нарочито, Сколько, мой ангел, у старшей твоей для тебя Перед-сном-не-прочитанного. Я, пережив и её, и дождливый день, Что проглотил Москвою меня — чуть после, С ночкой второй обнимаюсь чёрт-знает-где В эмбриональной позе И вспоминаю город моих шести Лет: тот, в котором тешишься нынче своими. Вообразишь ли, как сердце сестры частит На твоё имя… В комнате этой не видно ни зги, ни черта: Чахлая темень молчит на очах паранджою… Хочет вернуться к тебе твоя «Юльчитай» — …Не чужою. (в ночь на первый день осени 2013)

Исповедь шизофреника-сказкомана

Тяжко болея… сама за себя — я набираю «ноль-три»; Плавленый мозг приливает к глазам пьянственно-мутной алью. В ухо органно — гудков дрель; а в голове — кадриль Мыслей: «Oh Goodwin, I know, you're almighty. Are you?» [2] Жаркие губы сжаты пока, но — разверзнуться ждут; Кажется, череп натужно трещит, полон жидкого пламени. Жуть ожиданья сдавила гортань — хваткая, точно жгут; А в голове: «Goodwin, answer… Oh tell me you love me!..» [3] Боже, за мною насквозь следят — вытаращенных витрин Взоры. Я в улице заперт а — чёрно-глухой, как гробница. Боженька!.. Зная, что… что — больна, на… набрала «ноль-три»: До страны ОЗ иначе не дозвониться.

2

Гудвин, я знаю, что ты всемогущ. Это правда?

3

Гудвин, ответь… О, скажи, что ты меня любишь!..

Прости Господи

Это вот — Вера. Нет, не Христова. Краснова. Чуть протрезвела — тут же к бокалу снова. Хваткой подобная ушлому бизнесмену, Пашет — по долгу (службы) — в ночную смену. Вера — крепка. Ей до жути фартит — продаваться: Ей по-спартански — никак, а по паспорту — двадцать. Стелит-то мягко; сюжет — чем ночн е й — тем жёстче: Вера из женщин, чьё самопреданье свежо ещё. …Всяко ей утро — кефирно. Глаза — как фары. Вере б о фирмах — да фермой мычит про фарма, Ибо — не в форме, вс е нощно отработав. Совесть сифонит симфонией трёх абортов. Совесть свистит — только узнице не насвистеться Там, взаперти, в одиночной камере сердца. Совесть скрежещет, бессильно-строга, как завуч: Вера из женщин, что богатеют з а ночь.

Несбыточно-страшный сон оказался вещим

Несбыточно-страшный сон оказался вещим: По дому, который Домом… едва не стал, С трудом собираю пропахшие счастьем вещи, К уже-не-своим — но приросшие будто — местам. Руками, твоих поцелуев впитавшими запах, Во гроб я картонный — прошлое хороню. Им — дрожно. Знаю сквозь занавес слёз внезапных: Сюда, в эти стены, придёт не ко мне Завтра — Придя, приласкает уже-не-мою родню. А город-избранник немым сероглазьем окон Здесь видит меня не в последний ли раз — извне? Солёным лицом я бурею, как пойманый окунь: Сама-то коптимая на нутряном огне. Храм нежности сжался в каморку. Он, словно мёртвый, — Пустынно мне чужд. Пуповинная рвётся нить. Ты ходишь восьмёркой, над тою глумясь восьмёркой, Которую набок к ногам я твоим уронить Однажды решилась. Решилась — и кинулась оземь Всей плотью, всем духом — пред Господом… Глупо: ты Поставил на ноги дуру светлоголосьем. То было давно. Вечность в злое вернулась восемь: В то восемь, что — пополудни и как поддых. И вечер последний устал притворяться вечным. В глазах у тебя — люБЕЗДНость. В моих — люболь. В картонном гробу холодеют мои вещи, Насмерть пропахнув уже-не-моим… тобой.

Ангелы в словаре

Всевидяще-слепо, как Ванга, я пялюсь в англо — Русский прехрусткий словарь. И не верю очам: Мне видятся ангелы. Сонм горбоносых ангелов — Таких непокорных, таких обкорнанных — наголо, Таких живокрылых, — что жмурюсь, невольно рыча. А эти, как будто на вече вечернее собраны В столистном моём полулондоне словаря, — Ладони не в лад потирают, молчат по-особенному. О родственные, русо-рослые, непрорисованные — Зачем я для вас, мои ангелы, — не своя? Гляжу неотрывно и жадно (едва помаргиваю) — Пульсацию нимбов, растущих из их висков. Не книгу держу, но саму первозданную магию — И ладанный сок, источаем хрусткой бумагою, Стекает сияньем по всякому из листов, По всякой странице, ангелами переполненной: Теснясь за решёткою строк, исторгают свять. Мой дух расцветает, неведомым духом нап о енный. Я пленно-нетленному сонму кланяюсь подданной… Так время, на миг замеревшее, хлынуло вспять.