То, о чем довелось мне рассказывать вам сегодня, было настоящим в ту пору, когда был я совсем юн. О нет, мои верные слушатели, это нимало не опровергает истинности моего рассказа! Просто… события, воскрешенные мною, теперь — дело прошлое. А разворачивались они — дай Господь старику памяти! — в последний день второго месяца весны тысяча семьсот незапамятного года. День, состарившись, непременно обращается в ночь. А она уже, в свою очередь, (знали бы вы, как люблю я это её свойство) — никогда не отказывает себе в удовольствии дать начало новому дню; что касается нашей истории — то был первый день мая, ясный и солнечный — точно в противовес предшествовавшей ему ночи, темноликой его родительнице. В тот день навсегда покинула злосчастное графство Кларисса, сводная моя сестра, с которою (вопреки обоюдному несогласию) я едва не сочетался узами брака. Слуга сообщил мне, что видел, как она, с выражением обреченного спокойствия, направлялась к дворцовым воротам, отчего-то поминутно оглядываясь на старинную фамильную часовню нашего семейства.

О, да. Пало королевство. Пало, лишившись святого заступничества Папы, оскорблённого бесчестной изменой августейшего родственника. (Лишь, вероятно, самый дремучий в своей наивности глупец мог предположить, что Королева оставит без должного внимания… впрочем, долой многословие, вы и сами догадались, о чем идёт речь).

Пало некогда могущественное королевство. Как вы могли только что убедиться, я даже фактически забыл его мертвеющий язык — свой родной язык, на котором теперь изъясняюсь крайне прескверно. Лишь пару фразу пока ещё связать выходит:

Тьфу, проклятие!.. Пару фраз посулил, а ни единой не изрёк. О, хвастовство — с пелён тебе я был подвластен.

Так или иначе, отпрыск ныне не существующего государства (название которого настолько безвозвратно исчезло со всех возможных карт, что стёрлось и из памяти бывших подданных, к их неподдельному стыду), умру я австрийцем, как умерла австрийкой моя почтенная женушка, впрочем, австрийкой и рождённая. Вскоре после её кончины (минул уж год, как же быстро летит время в старости!..) я, овдовевший на пороге собственной немощи, отправился посетить родные земли. Ох и скоропостижно же были они поделены между европейскими королевствами (бывшими соседями моей погибшей Отчизны) с позволения и — надо полагать — высочайшего благословения Ватиканского дяди обманутой Королевы. Очевидно, с того же благословения, каким незадолго до того руководствовался и безызвестный Судья, вынесший приговор Их Согрешившему Величеству… Приговор, гласивший… Нет, больно, больно… Пало королевство. Нет его больше. Графский дворец стал монастырём. В бывших моих покоях послушники ежеутренне приветствуют молитвою восходящее солнце.

(В темноте оранжевым квадратом появляется окно с восходящим солнцем. Пассий это замечает.)

Последую-ка и я их примеру.

(Тяжело встаёт, подходит к окну и тихонько молится.)

Отец Бенедикт нынче похвалил бы меня. О да, умилился бы, святая душа!.. Я столкнулся с ним, едва войдя в сад (вот уже не первое десятилетие как монастырский!). В сад, где бегали мы мальчишками, укрываясь друг от друга в тени древних лип. Я столкнулся с Бенедиктом, едва войдя в сад. Столкнувшись — едва узнал.

Постарев в разлуке, увиделись мы, когда я, овдовевший на пороге собственной немощи, приехал в некогда родные земли. Чуть менее года назад. Хотя об этом вы, кажется, уже слышали.

Бенедикт… Только сказал я ему о смерти жены своей (даже её почтенного имени назвать не успел!), как он изменился в лице, знаком попросил меня замолчать и увлёк за собою в свою келью. Там вручил мне друг моей юности вот это.

(Показывает зрителю цветок, красный, словно кровь.)

Вручил со словами:

Вручил со словами, столь же прекрасными, сколь и мною только что нещадно переиначенными. О, мертвеющий язык исчезнувшего королевства!.. О, мой родной язык, несправедливо забытый мною до невозможности даже повторить сказанное на нём. Повторить, не переврав цитаты.

Что же было далее? Далее Бенедикт попросил меня по возвращении в Австрию первым делом поместить цветочек в том самом склепе, где покоится тело моей Анны. А я ведь так и не назвал ему этого имени… Не решился назвать. Странно, безмерно странно. Так, верно, не решаются назвать имени усопшего тому, кем был он при жизни любим.

Цветок… Цветок. Отчего год минул, а вспомнил я о тебе лишь сейчас? Нынче же…

(Цветок выскальзывает из старческих пальцев и, подхваченный порывом ветра, уносится в открытое окно)