И в этот момент уже все, кто был в круге, бросаются на солдат. Это чистое безумие – солдат намного больше, впрочем, стрелять они теперь не рискуют, работают стволами и окованными прикладами. Завязывается свалка. Исход ее уже заранее понятен, но вдруг раздается лопающийся стеклянный звук и на экране наступает полная темнота.

«Черт, лампу разбили, гниды. – Это голос офицера. – Не упустите никого!» На экране снова свет – фонарик офицера выхватывает из темноты продолжающуюся возню. Но это длится только момент. В кадре на границе луча от фонарика стремительно пролетает какая-то смутная большая тень, и единственный источник света в помещении вдруг взлетает к потолку, луч мечется во все стороны, падает вниз и гаснет. Опять темнота. А потом со старой записи на всех, кто сидел перед экраном, обрушивается крик. Это не ярость и даже не испуг, это только боль, абсолютная всепоглощающая боль в чистом виде. Этот крик скоро тонет с каким-то булькающим звуком. И на фоне абсолютно черного экрана слышны только какие-то глухие влажные шлепки. Кто-то севшим испуганным голосом произносит в темноте: «мама». Снова крик, а потом кто-то истошно вопит: «Кто? Кто?!» И после этого начинается стрельба. В темноте эффект от стрельбы из автомата стробоскопический, ритмичная, почти мгновенная смена яркого света и тьмы. Это, озираясь, стреляет один из солдат с задранным к потолку автоматом, ему уже плевать на возможные рикошеты, и Роман его не винит. А оператор, это невероятно, по-прежнему осмысленно снимает.

В мерцающем кадре видно, как мечутся по комнате силуэты людей, мимо одного из них опять проскакивает что-то, и человек ломается, складываясь напополам. Из-за вспышек выстрелов движения у людей ненастоящие, дерганые, рваные, как в кукольном мультфильме. Теперь стреляют уже все, у кого есть оружие, объектив мечется, пытаясь поймать в кадр, кого же выцеливают солдаты, но не удается. Вот падает на пустой алтарь случайный солдат, попавший под пули своих. Вот пролетает чья-то оторванная рука. Вот с бессмысленным взглядом, спотыкаясь, идет на камеру полувыпотрошенный человек в накидке, зажимая руками выпадающие внутренности. Все не то. Только с каждой секундой все меньше автоматов стреляет и все меньше людей кричат. Потом изображение на экране затряслось и перевернулось, Роман понял, что камера упала на пол. Упала неудачно, объективом в угол, поэтому ничего уже не видно, только старые камни стены рельефно высвечивались из темноты при выстрелах. Но это недолго, выстрелы скоро прекратились. И все, темнота.

Полковник нажал на кнопку проектора, и экран выключился.

– Больше на этой пленке ничего нет. Камера исправно засняла все до конца, но там только еще десять минут темноты.

– Что это за пленка? – спросил Рагоза.

– Минутку терпения, – полковник снова нажал на пульт. – Следующая запись – съемка другого оператора, но место действия – тот же поселок, то же время. Прошу.

Экран снова оживает. Все те же старые цвета, то же время года и та же местность, только снято с другого места. Роман узнает тот самый поселок, что они видели на первой пленке, но знакомый дом теперь справа, метрах в ста пятидесяти примерно. Снимали, видимо, позднее, солнце уже почти село, и все вокруг намного сумеречнее.

«Общий план давай», – говорит кто-то, видимо, оператору. Картинка еще некоторое время держится без изменений, а потом из поселка доносится стрельба. Несколько коротких очередей и сухие одиночные выстрелы. «Вон туда! Тот дом!» – и камера фокусируется на доме с первой пленки, стреляют внутри, вспыхивают отсветы в окнах, и это заметно с потемневшей улицы. Потом звон стекла, в доме на втором этаже вылетает окно, какая-то неясная фигура вываливается оттуда клубком, переворачивается через себя и стремительно несется к лесу. «Снимай, снимай!» Камера ведет несущуюся на четырех конечностях фигуру.

Полковник щелкнул кнопкой, и изображение застопорилось:

– Это лучшее изображение из тех, что у нас есть.

Роман поглядел на застывший кадр, но мало что смог понять. Какая-то сгорбленная безволосая образина… Качество пленки неважное, да и далековато все же. Словно поняв его, полковник пускает пленку в замедленном режиме. Теперь видно отчетливей, это нечто среднее между зверем и человеком, похож на оборотня в промежуточной стадии превращения, но не оборотень, конечно. Те во время преобразования не то что бегать, вообще ни на что неспособны – только кататься да от боли выть. Полковник снова пускает пленку в нормальном режиме. Тварь мчится к опушке леса, а потом откуда-то из-за спины оператора по ней начинает лупить тяжелый пулемет. Раскатистое «ду-ду-ду-ду» – и к лесу несутся красные полоски трассеров. Одна из них вроде пересекается с бегущей тварью, та кувыркается через голову, но поднимается и, почти не сбавляя темпа, уходит в густой подлесок.

«Черт, упустили», – говорит кто-то. Камера поворачивается, и становится видно двоих в офицерской форме, а чуть поодаль, на дороге, ведущей к поселку, стоит бронетранспортер и в кузове солдат с ДШК. Видимо, он палил. «Вроде попал!» – кричит он кому-то, глядя почти в камеру. И один из офицеров: «Если попал, далеко не уйдет. Нужно прочесать подлесок».

Полковник снова остановил пленку, и экран погас.

– Это весь материал, на котором можно видеть интересующий нас объект. – Он откинулся на спинку своего кресла. – Есть еще съемки, сделанные позднее в подвале, но ничего любопытного там нет. Все то же самое можно увидеть в любой мясницкой лавке.

– Что все это значит? – спросил Роман.

– То, что вы видите, это заключительная фаза операции, которую СНБ – тогда еще МГБ – проводило в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. Началась эта история двумя годами раньше, когда МГБ вышло на след очень хорошо законспирированной организации, исповедовавшей некое учение с мистическим уклоном. Вышли, надо признаться, совершенно случайно, копая совсем по другому делу, но заинтересовались всерьез. Как вы знаете, в то время в стране даже вполне традиционные религии были в загоне. Существование вампиров и прочих нелюдей официальная пропаганда называла атавистическими суевериями, благо тогда их в стране, да и во всем мире практически повывели… А тут оказалось, что у нас неопределенное время действует целая организация, о которой те, кому по роду деятельности положено знать, и слыхом не слыхивали. Переполох поднялся нешуточный, кое-кто из тогдашнего руководства получил по шапке… Впрочем, это для нашего разговора несущественно.

Организацию взяли в разработку. Чем больше контора копала, тем интереснее становилось. Жесткая иерархическая система, воздействие на психику членов, широкая сеть своих людей… Разработка шла около пяти лет. Отслеживались связи, шло развернутое наблюдение. Несмотря на крайнюю закрытость организации, удалось даже внедрить несколько агентов, правда только на нижние уровни.

– Чем именно занималась эта организация? – спросил Роман.

– Как оказалось, организация, а если точнее – орден, официально, если в данном случае можно применить это слово, занимался борьбой со злом.