– Там разберутся. – Ответил капитан, качнув головой за спину.

– Не надо никому разбираться, – осёкся полковник, – мы сами разберёмся. Называйте сумму, какую вы хотите…

– Товарищ полковник, извините, честь…

– Да прекратите мне говорить о вашей чести, понимаешь, – вновь взвился полковник, но опомнился, взял себя в руки. – Короче, товарищи, забудем об этих бумагах, я вам благодарен, в приказе по управлению отмечу и всё такое… Здесь всё враньё. Сколько?

– Для начала… дайте отбой поиска Пастухова и Радченко.

– Отбой? Пожалуйста. Сделаем. Кому? Кто такие, я не знаю… Судимые? Беглые? По какой статье?

– Прямо сейчас нужно. Они москвичи. Не беглые и не судимые… Свидетелями проходят по недоказанному заказному убийству у нас.

– А… – Полковник вспомнил, с какой мысли начал сегодняшний день… Какой ужас, какой прокол! Но невероятно удачное спасение было конечно же дороже разговора с… каким-то… каким-то наглым московским выскочкой. – Хорошо, – удивляясь своей смелости, плевать на ментовскую пенсию и московскую прописку, решительно заявил он. – Только мне нужно пару дней где-то отлежаться, придти в себя, рану… ысс… – полковник коснулся щеки. – Залечить. – И устыдился, глядя в ироничные лица своих освободителей. – Расстройство, понимаете? Шок! Нервный стресс. Я ж не могу таким в управлении показаться, люди не поймут.

– Вот телефон. Звоните дежурному по управлению, чтоб отменил…

– И всё? А… деньги?

– Нам не надо.

– О! – изумился Григорий Евсеевич. – Это, это… – замялся, не нашёл определения. Попытался было руки с чувством спасителям пожать, но не получилось, рук под рукой не оказалось. – Я горжусь вами, – единственное что произнёс он…

– Полковник, не надо…

– Всё-всё, я звоню. Дежурный…

За последнее время, именно вчера, всё предыдущее, честно говоря, напрочь померкло, как не со мной было, а вот последнее, которое вчера вечером и сегодня утром, на меня лично, произвели неизгладимое впечатление два факта, именно: сама стрельба! О, это да! Я и в армии любил пострелять, но там, на полигоне, какая это стрельба, это не стрельба, это мелочи, забава. А тут, в темноте, в закрытом помещении – у меня было два двойных рожка, короткими очередями: «33», «33», да веером. А навстречу тебе, тоже из темноты: тра-та-та! тра-та-та! Бах! Бах! Оглушая, и ослепляя… Бах! Бах! Тра-та-та! Тра-та-та! Красота! Фейерверк! А ты в ответ: «Нате, вам, падлы, получайте! «33», «33»… Да громко так! Оглохнуть можно. Так и получилось со мной, на второй очереди я вообще как сквозь вату только слышал. И азарт! Жуткий! Словно черти из меня выскакивали, да! Здорово! Нет, на полигоне со мной такого ни разу не было. Да какой там полигон, ха! Я в настоящем бою побывал. В настоящем. Хотя холостыми… И не испугался нисколечко… Ну, может, самую малость только, в начале. Кто его знает, не проскочила ли у кого парочка боевых… когда магазины снаряжали. Слава Богу нет. Марго гарантировала. Вот, кстати о Марго… Это второе, что меня сразило – и вчера и сегодня: у Марго с ментом оказывается роман. Да! Я заметил. Роман!! Малявка! Же-енщина!! Мелкота, а туда же! Я их сразу раскусил, когда они только приехали. Он – Николай. Молодой естественно, старше меня и её. Лейтенант кажется или старший. Не важно. Он на неё запал. В смысле пялился. Уставится и смотрит… Уставится и… Словно слепой. А у самого идиотская улыбка. Да! Глаз с неё не спускает, и сю-сю-сю, да сю-сю-сю, нас, кажется, и не видит. Словно один тут! И она тоже… глазками так, и ручкой, вот коза! Тоже мне, фотомодель! Да у нас в Москве таких моделей… В одних журналах сколько! Тысячи! О!

В общем, очень жаль. Это меня расстроило. Признаюсь, сильно расстроило. И ведь было бы чем красоваться, фигурой, причёской, глазами? Ну, положим, если глазами только. Глазами – да, глазами можно. Они у неё серьёзные… Это верно. Внимательные… нет, любопытные… нет-нет, требовательные и притягивающие. Вот, притягивающие. Серые и с… изумрудными искрами… Красивые! Я знаю что такое изумруд. Он притягивает. У матери перстень такой подарочный есть, кирпичиком… Красивый. Я часто в него раньше смотрел. Рассматривал. В нём какая-то завораживающая глубина есть, не наша какая-то, не земная… Особенно если близко смотреть… в увеличительное стекло. Полный атас получается! С ума сойти можно, как притягивает, да. Интересно, а у Марго тоже так, если близко? Не знаю. Она на меня в основном сырыми брызгами смотрит, а зелёными на этого… Это же видно. И к бабке не ходи. Потому что опер, лейтенант? Да пусть хоть и старший, мне-то что. Я может генералом стану, если захочу… Налоговой, например, службы или… другой какой… Но я не хочу. Сам не хочу. И не буду. Принципиально не буду. Назло. Пусть она… пусть… Интересно, а у них было уже что-нибудь – ЭТО, или не было? Наверное нет. Потому что на следующее утро мужики обычно не так на… на… женщин смотрят. Я много раз в кино это видел. Уже по-хозяйски обнимая её за голые плечи, другой рукой перебирая пальцами её обнажённую грудь, небрежно говорит ей: «Тебе понравилось наша ночь, моя милая? Сигарету прикурить? А ты уверена, что твой муженёк сейчас не заявится?» Нет, про муженька это я зря, это не катит. У неё его точно нет, а вот у него… жёнушка… это вопрос. Хотя нет, это для меня только вопрос, для них нет, они местные, да и кольца обручального у него нет… Я специально смотрел. Нет. Голый палец. А всё остальное… Кстати, она курит. Целовались, может, только… И то по-детски. Она же… Совсем некстати вспомнилась её фраза, брошенная при встрече: «У женщин возраст не спрашивают». Хха! Она – женщина!! Полный улёт.

– Мариша, – это я специально так к ней обращаюсь, при нём, по-свойски, чтобы он понял, что не один здесь, тут и другие есть. Марго поднимает на меня удивлённый взгляд, радужки в глазах точно изумрудные, я вижу, но гаснут, в переходе на серые…

– Что?

– А сколько километров твоя ямаха развивает? – нет, я не дурак, в технике кое-что понимаю, спрашиваю не просто так, а чтобы отвлечь от него.

– 200 кэме, – вместо неё отвечает опер-старший-лейтенант-Николай, мужик с детской стрижкой на голове. Хха, с такими причёсками у нас на дембель пацаны, я знаю, готовились. И серьёзно добавляет, он вообще серьёзный, особенно со мной. – А если с горы спустить, все семьсот.

Ага, шутит так. Издевается. Я понимаю.

– Волька, не слушай его, он сам такую скорость разовьёт, – с улыбкой усмехается Марго, легонько шлёпая Николая по затылку, – если самого с горы спустить.

– А я спланирую, – всё так же глядя на неё, парирует тот, и продолжает смотреть на Марго с совершенно счастливым выражением лица, словно кот на сметану, которую поставили на хозяйский стол.

И они замолкают, забывая обо мне. А мы на даче. Мы в беседке. Уже поздно. Нам уже нужно ехать. Григорий Михайлович с хозяином дачи на веранде прощальный чай с ягодными листьями на дорожку пьют, а я не хочу. Потому мы и втроём. И я не забываю зачем я здесь.

– Марго, а патроны точно будут холостые, не перепутают, а то…

Николай с трудом переводит на меня недовольный взгляд… Часть света с веранды падает и на беседку, не слабым крылом достаёт, я вижу его лицо. И когда на меня смотрит, и когда на неё. Марго между нами…

– Юноша…

– Волька, – поправляю я.

– Именно, Волька ибн…

– Без ибн… – настаиваю я, причём, почти физически чувствую, как он меня уже ненавидит. Я тоже.

– Да, без ибн, – отмахивается Николай, – за патроны отвечаю я. – Говорит это нехотя, как ребёнку. – Но если вы хотите, я могу для вас оставить парочку.

– Николай, ты что, с ума сошёл? – пугается Марго. – Что ты говоришь? Зачем пугаешь? Не слушай его Волька, он, дурак, шутит. Только попробуй мне. – Грозит ему пальцем, а в голосе совсем не строгие ноты, не такие. – Не шути так. – Говорит она и спрашивает. – Ты пошутил, опер, скажи, пошутил? – даже трясёт его за плечи. Опер, я вижу, млеет…

А ничего у них такого ещё и не было, глядя на них, понимаю я, и не будет. Потому что рядом буду я. Если не всегда, то завтра точно. Её охранять надо. Она ещё молодая. Спасибо потом скажет. Да. Я уверен.