– А Карсон был этим недоволен?

Зак расплылся в улыбке:

– Это точно. Как крот, в чью нору падают пестициды.

– Мне кажется, Карсон очень даже преуспел в управлении фермой.

– Пожалуй да. Она значит для него все на свете. Подозреваю, он даже рад, что наш старик исчез из кадра.

Элизабет оставила эти его слова без комментария. После несчастного случая с отцом Карсон Харкорт взвалил отцовское дело на себя. То, что теперь в его руках находились бразды правления предприятием, чей оборот составлял миллионы долларов, безусловно, возвысило его в собственных глазах, как, впрочем, и в глазах окружающих.

Впрочем, похоже, что Зак не горит желанием отщипнуть себе даже скромный кусок семейного пирога.

– Ты готова? – спросил Зак.

– Сейчас, только возьму сумочку.

Элизабет схватила с кофейного столика плетенную из соломки сумку, и они направились к двери. Как оказалось, Зак прикатил к ней на «чероки». Элизабет улыбнулась:

– Как я понимаю, ты больше не пытаешься произвести на меня впечатление?

Зак расплылся в довольной улыбке:

– Мне казалось, я его уже на тебя произвел.

Элизабет тотчас вспомнила его жаркие ласки.

– Думаю, что да, – улыбнулась она.

Она подождала, пока Зак откроет дверь, после чего скользнула на коричневое кожаное сиденье. До «Уиллоу-Глен» они ехали молча, и от Элизабет не скрылось, что с каждой минутой Зак все больше и больше нервничает.

– Будет лучше, если ты останешься в машине, – сказал он. – Или, если хочешь, можешь подождать в холле. Никогда не знаешь, что ожидать от него. Иногда он производит вполне нормальное впечатление, а иногда едва ворочает языком. А случается, что выходит из себя и начинает все вокруг швырять. Временами он прекрасно помнит прошлое и принимает его за настоящее. В общем, никогда заранее не угадаешь.

– Ты как-то сказал, будто, по мнению врачей, что-то давит на какие-то участки его мозга.

Зак кивнул:

– Когда он упал с лестницы, внутри его черепа откололись крошечные кусочки костной ткани. Если бы их можно было удалить, у него восстановилась бы речь и моторика. Может, даже вернулась бы память. И тогда бы он смог вести относительно нормальную жизнь.

Больше Зак ничего не сказал. Въехав на парковку, он отключил мотор. Как только они оказались в вестибюле, он повел ее по коридору в направлении отцовской палаты.

– Как мы договорились, подожди меня возле палаты.

– Мне уже доводилось здесь бывать. Пару месяцев я преподавала здесь раз в неделю. Так что неплохо представляю, что бывает в таких заведениях, как это.

Они дошли до палаты и остановились рядом с дверью. Примерно одновременно с ними по коридору прошествовал один из врачей.

– Здравствуйте, Зак.

– Здравствуйте, доктор Кеннер. Как дела у отца?

– Ты удачно приехал. Сегодня он в своем самом лучшем состоянии. Голова ясная.

– Прекрасно, – ответил Зак и повернулся к Элизабет: – Я скажу ему, что приехал и привез с собой друга.

Элизабет кивнула.

– Кстати, – продолжил тем временем врач, – с тобой хотел бы поговорить доктор Марвин. Он планирует заехать к тебе в офис в понедельник утром.

– Доктор Марвин – это невролог, который ведет моего отца, – пояснил он для Элизабет, после чего снова переключил внимание на Кеннера. – А вы не знаете, в чем дело?

– Честно говоря, нет. Что-то насчет новой, экспериментальной операции. Он загорелся этой идеей. Это все, что я могу сказать.

– Спасибо, док.

Кеннер помахал рукой и поспешил дальше по коридору.

– Это что-то новенькое, – произнес Зак.

– Может, они вправду нашли способ помочь твоему отцу.

– Не хочу заранее надеяться, но это было бы просто здорово.

Зак тихо вошел в палату, что-то негромко сказал отцу, после чего жестом пригласил войти Элизабет.

– Пап, это моя хорошая знакомая, Элизабет Коннерс.

Флетчер Харкорт кивнул:

– Очень приятно.

– Здравствуйте, мистер Харкорт, – улыбнулась ему Элизабет.

Старик тоже попытался изобразить ответную улыбку. Даже сидя в инвалидной коляске, он производил внушительное впечатление. Высокий, широкий в груди и плечах, седовласый, с точно такими же карими глазами с золотистыми крапинками, как и у Зака. Лицо его изрезали морщины, результат долгих лет работы под открытым небом, но в целом четыре года в инвалидном кресле не могли не наложить на него свой тягостный отпечаток.

Мышцы на шее сделались дряблыми, и кожа под подбородком уже начала провисать мешком. И все-таки было нетрудно догадаться, что в молодости это был красавец мужчина. И даже в свои шестьдесят семь он сумел сохранить остатки былой внешней привлекательности.