Кто-то выключает свет. Я вскидываю голову. ОНО здесь. Энди Чудовище. Кроличье сердце выскакивает из моей груди и скачет по бумаге, оставляя на корнях моего дерева кровавые следы. ОНО снова включает свет.

Я чувствую его запах. Надо бы выяснить, где ОНО берет этот одеколон. Мне кажется, он называется «Страх». Все это начинает походить на один из тех повторяющихся ночных кошмаров, когда ты падаешь, падаешь, но никогда не касаешься пола. У меня такое чувство, будто я врезаюсь в землю на скорости сто миль в час.

ОНО: Ты не видела Рашель? Рашель Бруин?

Я сижу совершенно неподвижно. Может, мне удастся затеряться среди металлических столов и растрескавшихся глиняных горшков? Он идет ко мне ленивым, размашистым шагом. Запах душит меня. Я содрогаюсь.

ОНО: Она должна была со мной встретиться, но я нигде не могу ее найти.

Я:

ОНО садится на мой стол, ЕГО нога размазывает мой рисунок мелом, превращая корни в топкий туман.

ОНО: Алло? Есть кто дома? Ты что, оглохла?

ОНО заглядывает мне в лицо. Я так сильно стискиваю зубы, что они крошатся в пыль.

Я — олень, застывший в свете фар тягача. Неужели он собирается снова сделать мне больно? Он не может, только не в школе. Разве нет? Почему я не способна закричать, сказать хоть что-нибудь, сделать хоть что-то? Почему мне так страшно?

«Энди? Я ждала тебя снаружи». В класс влетает Рейчел, на ней претенциозная юбка из цыганского платка и бусы из зеркал размером с глазное яблоко. Она надувает губы, и Энди спрыгивает со стола, разрывая мою бумагу и кроша мел. Айви входит в класс и нечаянно врезается в Рейчел. Айви медлит — она не может не понять, что здесь происходит нечто странное, — затем снимает с полки свою скульптуру и садится за соседний стол. Рейчел смотрит на меня, но молчит. Должно быть, она получила мою записку — я отправила ее больше недели назад. Я встаю. Рейчел небрежно машет нам рукой и бросает: «Чао». Энди обнимает Рейчел за талию, притягивает ее к себе, и они выплывают из комнаты.

Айви обращается ко мне, но я только потом слышу, что она говорит. «Ну и козел. — Айви отщипывает кусочек глины. — Поверить не могу, что она с ним гуляет. А ты? Я просто ее не узнаю. Он еще тот фрукт. — Она швыряет ком глины на стол. — Можешь мне поверить, этот подонок — самый настоящий источник неприятностей, причем неприятностей с большой буквы».

Я бы с удовольствием осталась поболтать, вот только ноги не дают. Я иду домой пешком, вместо того чтобы сесть на автобус. Я отпираю входную дверь и отправляюсь прямиком в свою комнату, иду по ковру — и сразу в стенной шкаф, не снимая рюкзака. Я закрываю дверь шкафа и зарываюсь лицом в одежду, висящую на вешалке слева, одежду, из которой я давным-давно выросла. Я затыкаю рот старой тканью и кричу, кричу до тех пор, пока у меня внутри не кончаются звуки.

Самое время устроить себе день психического здоровья. Я хочу поваляться в пижаме, поесть мороженого прямо из картонки, покрасить ногти на ногах, посмотреть Отстой-ТВ. День психического здоровья нужно планировать заранее. Я узнала это из маминого разговора с ее подружкой Ким. Мама всегда начинает вести себя как больная уже за сорок восемь часов до назначенной даты. Они с Ким проводят день психического здоровья вместе. Покупают туфли и ходят в кино. Продвинутые взрослые шалости. И куда катится этот мир?

Я отказываюсь от обеда и десерта, а потом так сильно кашляю во время новостей, что папа советует мне принять лекарство от кашля. Утром я размазываю тушь под глазами, чтобы выглядеть так, будто не спала всю ночь. Мама измеряет мне температуру — выясняется, что у меня жар. Сама удивляюсь. Ее рука прохладная, холодный остров у меня на лбу.

Слова вываливаются изо рта прежде, чем я могу им помешать.

Я: Я себя неважно чувствую.

Мама гладит меня по спине.

Мама: Ты, должно быть, заболела. Ты разговариваешь.

Даже она понимает, как паскудно это звучит. Она откашливается и делает вторую попытку.

Мама: Прости. Так приятно слышать твой голос. Ложись обратно в постель. Перед уходом я принесу тебе наверх поднос. Хочешь имбирного эля?

Я киваю.

У меня температура 102,2. Похоже на частоту радиостанции. Мама звонит напомнить, что нужно пить побольше жидкости. Я отвечаю спасибо, хотя у меня болит горло и больно говорить. Очень мило с ее стороны позвонить мне. Она обещает принести попсикл. Я вешаю трубку и устраиваюсь с пультом в своем диванном гнездышке. Щелк. Щелк. Щелк.

Если бы моя жизнь была телешоу, как бы это смотрелось со стороны? Если бы это был специальный выпуск, посвященный окончанию школы, я бы выступила перед аудиторией своих ровесников на тему «Как не потерять девственность». Или «Почему старшеклассников следует изолировать от общества». Или «Мои летние каникулы: пьяная вечеринка, ложь и изнасилование».

Была ли я изнасилована?

Опра: Давайте это рассмотрим. Ты сказала «нет». Он закрыл тебе рот рукой. Тебе было тринадцать. Не имеет значения, что ты была пьяна. Солнышко, тебя изнасиловали. Как ужасно, ужасно жить с таким грузом на душе. А ты никогда не думала о том, чтобы хоть кому-то сказать? Ты не можешь вечно держать это в себе. У кого-нибудь есть бумажный платок?