– Прошу прощения, – пробормотала Пимби.

С полыхающими щеками она метнулась вперед, схватила пеньюар и бросилась наутек.

– Что вы делаете? – заверещала девушка. – Воровка! Воровка!

Но Пимби уже и след простыл.

Следующие два часа Пимби продолжала свои скитания. Короткий зимний день клонился к концу, солнце село. Идти ей было некуда. Если она явится в полицию, ее сразу начнут допрашивать. Она плохо говорит по-английски, будет отвечать невпопад, все напутает, и на нее, чего доброго, взвалят всю вину за случившееся.

Искать приюта у соседей тоже нельзя. Кому охота подвергать себя риску? К тому же неизвестно, действовал Искендер в одиночку или по чужой указке. Но если так, то по чьей? Может быть, все это устроил Тарик? Или ее муж? Неужели они внушили Искендеру, ее первенцу, ее султану, свету ее очей, что его долг – убить собственную мать? Голова у Пимби шла кругом. Она никому не могла доверять, за исключением Элайаса. При мысли о нем по спине Пимби пробежал холодок. Она больше не должна его видеть. Никогда. Хорошо еще, что Искендер не знает, где живет и работает Элайас. Ради безопасности Элайаса она должна держаться от него как можно дальше. Пусть он считает, что она умерла. Так будет лучше.

Сознание собственной вины давно уже пригрелось у нее в груди словно змея. День ото дня змея эта росла, набиралась сил, а сейчас подняла свою отвратительную голову и принялась пожирать ее душу. Теперь Пимби знала: ей нет прощения. Ее отношения с Элайасом – единственная причина случившегося кошмара. Она никогда больше его не увидит, но сделанного уже не исправишь. Даже сейчас Пимби пыталась оправдать Искендера. Она главная преступница, она сама толкнула сына на убийство. Где он теперь, что с ним? А двое других ее детей? Каково им узнать, что их тетя убита, а мать пропала? О чем их будут спрашивать в полиции и что они ответят? Пимби отчаянно хотелось увидеть их, успокоить, утешить, но это было невозможно.

В сумерках Пимби вернулась в свой квартал, хотя и понимала, что это безрассудно. Стараясь держаться в тени, она прошла по Лавендер-гроув. На том месте, где всего несколько часов назад умерла Джамиля, белел теперь ее силуэт, обведенный мелом. Место убийства огородили, рядом стояли какие-то люди. Они курили и переговаривались. Испугавшись, что ее заметят, Пимби торопливо пошла прочь.

На ночь Пимби устроилась в пропахшем мочой уголке напротив банка Беркли и свернулась там калачиком, вздрагивая от малейшего шума. Она воспользовалась общественным туалетом, выпросила немного еды у задних дверей ресторана и, обессилев от слез, наконец задремала.

– Вставай! Просыпайся, шлюха!

Над ней стоял бездомный бродяга – толстобрюхий, опухший, беззубый.

– Ишь, разлеглась, стерва! Кто тебе позволил занимать мое место?

Пимби испуганно вскочила.

– Простите, – пролепетала она дрожащим голосом.

От бродяги нестерпимо разило смесью винных паров, табака, мочи и нафталина. Он надвигался на Пимби, и глаза его под кустистыми бровями полыхали возбужденным огнем. Пимби увернулась и бросилась бежать.

– Куда ты? Вернись! – кричал ей вслед бродяга. – Зря ты испугалась, красотка!

Пимби неслась со всех ног, пока не скрылась за углом. Бродяга, усмехаясь, словно припомнив хорошую шутку, устроился в уголке, нагретом телом Пимби, снял ботинки и принялся сосредоточенно рассматривать свои заскорузлые ступни.

В кухне было ужасающе много еды. Множество кастрюлек и сотейников, наполненных стряпней, источали густые запахи. Пироги, торты и запеканки стояли не только на кухонном столе, на полках и на стульях, но даже на полу. Я не представляла, как мы все это съедим, ведь нас было только двое – я и Юнус. Но плакальщицы продолжали приходить и приносить еду, чтобы не дать нам умереть с голоду. В гостиной рядком сидели женщины всех возрастов. Некоторые были нашими соседками, других я едва знала, кого-то видела в первый раз. Всех гостей встречала тетя Мерал, выполнявшая обязанности хозяйки. Она благодарила их и плакала вместе с ними. Мы с Юнусом притулились в уголке, безучастные к тому, что творилось вокруг, словно рыбки в аквариуме. Каждый, кто входил в комнату, считал своим долгом подойти, поглазеть на нас и постучать по стеклянной стенке, отделяющей нас от мира, ожидая от нас реакции. Мы все видели, все слышали, но при этом ничего не ощущали. Слова сочувствия не находили у нас никакого отклика. Мысленно мы оба бились над решением загадки, известной лишь нам двоим.

– Эсма, я во всем виноват, – запинающимся голосом прошептал Юнус.

– Почему это?

– Если бы я не оставил тетю одну…

Я крепко сжала его ручонку:

– Это сделал Искендер, а не ты, малыш.

– Но если «скорая» увезла тетю Джамилю, где тогда мама?

– Хотела бы я это знать.

Меньше чем через час мы узнали ответ. Около полудня дверь в очередной раз распахнулась и в комнату вошла новая гостья, с ног до головы одетая в ярко-зеленое. На голове у нее красовалась шляпа с изумрудными перьями. Плакальщицы, онемев от изумления, уставились на ее сверкающие украшения и длиннющие ярко-красные ногти.

Лишь я одна обрадовалась этой диковинной посетительнице и, заливаясь слезами, вскочила и подбежала к ней:

– Рита!

Мы уединились в кухне, подальше от любопытных глаз и ушей.

– Рита, мама жива, – шепнула я.

Она молча кивнула.

– Она у вас?

Еще один кивок.

Оказывается, утром, придя на работу, Рита увидела, что мама спит, свернувшись у дверей салона. В ответ на все Ритины вопросы она молчала. Рита отвела ее в заднюю комнату, напоила чаем, опустила жалюзи на окнах, а новой сотруднице, едва та переступила порог, сказала, что сегодня парикмахерская закрыта и она может идти домой. Потом она помогла маме умыться и привести себя в порядок.