Айша вздохнула, уловив растерянность сына.

– Там, куда мы идем, никто никогда не болеет, – добавила она, не глядя на Эдима. – Зубы твои всегда будут здоровыми, а у меня перестанет болеть голова. Разве это не прекрасно?

«Если мы идем в такое прекрасное место, почему ты плачешь?» – хотел спросить мальчик, но не решился. Мать обняла его за плечи. Тепло ее руки было приятно и в то же время давило тяжестью. Он ощущал, что к ее дыханию, обычно такому свежему, примешивается кислый аромат гниения. Мальчик привстал на цыпочки и коснулся синяка на ее щеке, прямо под правым глазом. Когда они выходили из дома, синяк был едва заметен. Но теперь, когда косметика чуть смылась, сразу бросался в глаза – темный и зловещий.

Эдим, охваченный приступом какого-то неведомого страха, изо всех сил вцепился холодными пальцами в руку матери. Они спустились к плотине, волоча за собой собственные тени. Губы матери беспрестанно шевелились. Мальчик знал, что она молится. В тот момент, когда она собиралась броситься вниз, увлекая его за собой, он инстинктивно дернулся в сторону и вырвал свою руку из ее ладони. Это оказалось так же легко, как выхватить кинжал из ножен. Внезапный рывок не поколебал решимости Айши, но траектория ее падения изменилась. Она не упала в воду, как намеревалась, а, рухнув на бок, скатилась по склону. Но всего лишь на несколько ярдов.

– Мама, мама! – крикнул сверху Эдим. – Ты жива?

Мать была жива и даже не переломала костей, только нижняя губа ее была разбита, лицо покрылось мелкими ссадинами от ударов о камни и волдырями от укусов крапивы. Но внутри у нее что-то надломилось. Они вернулись домой и никому ни слова не сказали о случившемся.

Два года спустя Айша бросила семью, не в силах больше выносить опостылевшей жизни. Проснувшись утром, муж и сыновья обнаружили, что ее нет, с вешалки исчезло ее пальто, из-под кровати – старый потрепанный чемодан. Эдим долго не мог поверить, что мать его покинула. Он убеждал себя, что она непременно вернется, по нескольку раз на дню открывал ящик ее комода, где лежали маленькое серебряное зеркальце и щетка для волос. Раз мама оставила здесь зеркало и щетку, значит она уехала не навсегда, говорил он себе. Если до него – дома или на улице – доносились разговоры о матери, он молча выслушивал самые грязные домыслы, не пытаясь их опровергать. Никогда и никому, даже отцу, Эдим не признался в том, что мать пыталась убить себя и его. Ни разу не упомянул и о мужчине, которого видел на вокзале, хотя догадывался: это был тот самый пресловутый любовник, с которым сбежала мать.

Накануне вечером в грязном подпольном казино на окраине города Эдим снова рискнул и проигрался в пух. Сумма проигрыша была чудовищно велика, и о том, чтобы выплатить ее, не могло быть и речи. Эдим провел рукой по лицу и с удивлением ощутил под пальцами влагу. Он и не думал, что плачет. Чувство, которое он испытывал, мало походило на печаль. В душе его безраздельно царила апатия, полное безразличие ко всему на свете. Если в этом мире человек не способен хоть что-то изменить, включая самого себя, значит переживать не имеет смысла. Пусть все идет прахом.

Он снял с руки часы и бережно отложил их в сторону. Будь это настоящий «Ролекс», он попросил бы переслать эти часы кому-нибудь из его сыновей, лучше Юнусу. Но ему вовсе не хотелось, чтобы единственной памятью об отце, оставшейся у сыновей, была подделка. Будет неплохо, если часы найдет этот симпатичный парень, ночной сторож.

Зизхан будит меня на рассвете, чтобы вместе медитировать. Сегодня я поднимаюсь без ворчания. Мы сидим, скрестив ноги, на полу, напротив друг друга. Зизхан, как обычно, сияет. Интересно, где он заряжает свои батарейки?

– Чистишь ум, – говорит он, как обычно. – Грязный воздух плохо для города. Грязный ум плохо для человека.

Минут десять мы сидим в полном молчании. Этому упражнению он учил меня весь прошлый месяц. Предполагается, что в это время надо очистить голову от всех мыслей. Но мне это никогда не удается. Мысли упорно возвращаются, путаются, цепляются друг за друга и устраивают у меня в голове настоящий шабаш. Больше всего меня занимает загадочный посетитель, который должен явиться сегодня. Я перебираю все возможные кандидатуры. Дядя Тарик, Оратор, мой старый приятель Аршад… Никого из них я не хочу видеть. Это из-за них я стал таким, какой я сейчас. Но они все на свободе, наслаждаются жизнью, а я гнию здесь.

В общем, медитация не удается. Как и всегда. Но Зизхан не собирается отступать от своей цели. Как и всегда.

– Искендер, не надо думаешь о другие, – говорит он. – Когда делаешь так, энергия внутри тебя ходить к ним. Тебе оставаться ничего.

Зизхан уверен, что мир пронизан невидимыми проводами, соединяющими людей, места и события. По этим проводам мы можем посылать друг другу энергию, мысли и все прочее. В общем, не жизнь, а дурацкое фантастическое кино.

– Мы, люди, похож на печь, – рассуждает он. – Мы делать тепло. Мы делать энергия. Каждый день. А когда мы обвиняет других, говорит плохие вещи, энергия уходит. Наше сердце становится холодный. Всегда лучше смотрит внутрь себя, – продолжает Зизхан. – Пусть другие живут как хочет. Злоба – тяжелый груз. Зачем его носишь? Ты можешь стать воздушный шар. Скажи, ты хочет лететь или катиться вниз? Выбрасывай прочь обида. Выбрасывай злоба. Тогда лететь. Во вселенной есть одна большая дуга. Два конца. Один вести наверх, другой вниз. Люди постоянно двигаться. Кто-то наверх, кто-то вниз. Если хотеть наверх, посмотреть внутрь себя. Находить свои ошибки. Если не умеешь это делать, никогда не излечишь сам себя.