Шрифт:
– Что вы, Юрий Арсеньевич! – покраснела секретарша. – Я же понимаю, какая обстановка… Все нервничают.
Она была тайно влюблена в своего молодого шефа и не понимала, почему он не обращает на нее внимания. Люба была красивой девушкой, длинноногой и стройной, с нежными чертами лица, обворожительной улыбкой и густыми белокурыми волосами. Она тщательно следила за собой, модно и стильно одевалась, знала два языка и окончила престижную школу моделей. Она умела вести себя в обществе, раскованно и изящно держаться, поддерживать светскую беседу, и вообще была в высшей степени привлекательной. Но не для Салахова! Несмотря на то, что он был холост и не имел постоянной любовницы. Любочка просто с ног сбилась в попытках обратить на себя внимание Юрия, но пока что ее усилия не увенчались успехом.
Господин Салахов отпустил красавицу-секретаршу и занялся письмом. Обратного адреса, конечно же. не было.
«Сударь! Вы имели время подумать, и, видимо, размышляли над сложившимися обстоятельствами. Но у Вас не хватает мужества признать свои ошибки, как не хватало его у Вашего достопочтенного дедушки, Платона Ивановича. Какова судьба его, Вы знаете. И все равно упорствуете! Вы напрасно надеетесь, что все образуется, уляжется само собой… Я не успокоюсь, пока не добьюсь своего. Это не только мое желание, но и желание того, кто не может обратиться к Вам, как делаю это я.
Подумайте, сударь! Человек чести не может оставить без внимания законную просьбу вернуть то, что ему не принадлежит. Для этого должны быть веские причины. Может быть, одна из них в том, что само провидение вновь связывает нас? Сражаться с роком – задача, непосильная для человека. Оставьте эту неравную борьбу, которая не принесет Вам ничего, кроме разочарования, страданий и боли! Смиритесь перед неизбежным. Поступите так, как подсказывает Вам совесть, и Вы не пожалеете.
В противном случае Вас ждет неминуемая гибель! Месть страшна. Но она вдвойне страшна, когда мстят мертвые…»
Письмо выглядело как бы неоконченным. Будто неизвестный отправитель оказался чем-то растерян или испуган. Юрий перечитал письмо дважды, но смысл написанного продолжал ускользать от него. Послание определенно содержало две вещи – требование и угрозу. Если второе было более-менее понятно, то суть первого оставалась скрытой. Чего требовал отправитель? Почему не написать прямо? Видимо, автор послания был уверен, что Юрий знает, о чем идет речь.
Господин Салахов спрятал письмо в сейф и застыл, сбитый с толку очередной загадкой. Он забыл, что привело его в офис, и сидел, тупо уставившись на пепельницу из богемского стекла, по которой робко скользил бледный рассветный луч. Стук в дверь вывел его из забытья.
– Водитель говорит, что вы куда-то опаздываете, Юрий Арсеньевич, – тихо сказала секретарша, не решаясь войти и заглядывая в щелку.
– Да-да! – спохватился Юрий. – Спасибо!
Он молча вышел, сел в машину и с трудом переключился на насущные проблемы. Что-то в этих письмах выбивало его из колеи, действовало на нервы. В очередной раз он задал себе вопрос, не является ли вся эта история следствием раздвоения личности? Скрытыми и коварными проявлениями страшной болезни? Он боялся думать и не мог не думать об этом…
Поздно вечером, закончив все дела, господин Салахов позвонил бывшей уборщице и договорился о встрече. Бабка, моргая подслеповатыми глазами за стеклами очков, несказанно удивилась такому визиту. Юрий дал ей денег, которые использовал как предлог для встречи, объяснив, что это материальная помощь бывшим сотрудникам-пенсионерам. Деньги бабка взяла и даже обрадовалась, но удивление так и не сходило с ее лица.
Она долго не могла понять, чего от нее хотят, когда Юрий задавал ей вопросы о том дне, когда умер Платон Иванович. Наконец, с большим трудом, ему удалось выяснить, что бабка ничего толком не рассмотрела. Было темно, а у нее плохое зрение. Да, заходила какая-то женщина в кабинет к Салахову, но как она выглядела, уборщица сказать не могла.
– Странная женщина, – сказала бабка напоследок. – То ли одета была не так, как надо…то ли… не знаю. Странная, и все!
Глава 34
Анна Григорьевна рыдала.
– Голубушка! – говорила она сквозь слезы. – Вы же обещали помочь! Я только на вас и надеюсь!
– Выпейте воды, Анна Григорьевна, – успокаивала ее Динара. – И расскажите, что случилось.
– Лизонька…она не хочет жить в этой квартире! Говорит, что с ума сойдет, если мы ее не продадим. Она по ночам спать перестала… У меня самой сон беспокойный, некрепкий; то воды попить встану, то в туалет. И вижу, что у Лизы в комнате свет горит. Пару раз я просто заметила это, но заходить не стала. Дочка такая нервная, сердится, когда я ее расспрашиваю… Вот мне и не хотелось ее беспокоить, приставать с вопросами. А вчера не выдержала, зашла. Смотрю – Лиза сидит на кровати, глаза закрыты, руки стиснула и что-то бормочет. Что ты, говорю, Лизонька, не спишь? А она как вскочит, глаза перепуганные… Боюсь! – говорит. – Боюсь я, мама! Я Богу молюсь, а он меня не слышит. Давай все бросим, продадим эту проклятую квартиру, уедем отсюда, в другой конец города! Я тут жить не смогу! Страшно мне…
– Да что ж тебе страшно? – спрашиваю. – Я давеча всю квартиру святой водой окропила, везде крестики начертила…ничего страшного быть не может. Чего ты боишься?
А она даже задрожала вся.
– Старуха! – говорит. – Она смерти моей хочет!
И побледнела, как стенка.
– Бог с тобой, доченька, какая старуха? Откуда ей взяться?
В общем, еле я Лизу успокоила. Пришлось мне с ней вместе ложиться, в ее комнате, и свет до утра не выключать. У меня приятельница есть, она врач-невропатолог; так пока Лизонька спала утром-то, я ей потихоньку позвонила. Так и так, говорю, у дочки серьезное нервное расстройство, на почве страха. Что делать? Она мне таблетки какие-то назвала. Приходи, – говорит, – ко мне, я выпишу, а то их без рецепта не дают. Я побежала, принесла таблетки… А Лиза их принимать отказалась. От смерти, мама, лекарства нет! – так и сказала. Ну, что это, по-вашему, такое, Дина Лазаревна? Разве это нормально?