В небе какое-то странное сочетание наивной голубизны и темных, аспидных туч. Временами проглядывает ясное солнце, и тогда еще чернее делаются тучи, еще голубее чистые участки неба, еще желтее листва, еще зеленее трава, еще чернее дорога, еще более проглядывается сквозь полуопавшие липы старенькая колокольня…

Если с этой колокольни, забравшись по полуистлевшим балкам и лестницам, поглядеть теперь во все стороны белого света, то сразу расширится кругозор, мы охватим взглядом весь холм, на котором стоит Олепино, увидим, может быть, речку, обвивающую подножие холма, деревни, стоящие по речке, крутое полукружие леса, подковой охватившее весь пейзаж: и село, и реку, и деревню, и то черные, то желтые, то нежно, не по-осеннему зеленые колхозные наши поля.

Нет конца миру. Воображение может поднять нас повыше колокольни, тогда вновь раздадутся горизонты и село, которое только что было вокруг нас, покажется как бы из игрушечных домиков, сбившихся в небольшую стайку посреди земли, имеющей заметную планетарную кривизну. Мы увидим, что земля оплетена множеством тропинок и дорог. Те, что поярче, пожирнее, уводят к городам, которые с нашей высоты можно теперь увидеть.

Вон, заслонившись лесами, дымится промышленный город Кольчугино; вон посреди чистого поля, продуваемый полевыми ветрами, одноэтажный городок Юрьев-Польский; вон выглядывает из высокой ржи бесчисленными куполами да башенками город-заповедник, город-музей, сказочный город Суздаль.

Правее Суздаля, на холмах, громоздится и сам Владимир. Словно куски рафинада, сверкают издали окружившие старый город новые рабочие кварталы.

Мимо Владимира широко шагают по земле причудливые мачты высоковольтной передачи. Они шагают из Куйбышева в Москву. Значит, поднявшись еще повыше, мы можем увидеть слева от нас туманное зеркало Волжского моря, перегороженное плотиной, а справа – зыбкие, как бы миражные очертания города Москвы.

Нет конца миру. Вот уже тысячи сел, деревень и городов под нами. В разные стороны света растекаются реки, и в темной зелени хвойных лесов поблескивают капельки озер. Можно угадать и синее марево юга, и «стеклянную хмарь Бухары», и глубокое зеленое мерцание вечных полярных льдов.

Но с такой высоты мы можем или совсем потерять из виду, или спутать с каким-нибудь другим крохотное село Олепино, стоящее на вершинке крохотного холма, возле крохотной речки Ворщи.

Вот уж и снова я гляжу из окна вдоль порядка изб. Зеленая трава густо усыпана опавшими осенними листьями, ярко чернеет дорога среди желтой листвы, вереница гусей важно шествует, шурша, к дому Глафиры. Около правления колхоза появился вездеходик – кто-нибудь из района, может быть, сам секретарь Александр Петрович Галянкин.

Низкие, с севера на юг, плывут над селом облака.

Я люблю глядеть на свое село и обычным взглядом и внутренним, как люблю глядеть на бесконечно маленькую округлую каплю хрустальной влаги, собравшуюся в зеленой ладошке листа посреди бесконечно огромного цветущего луга, на маленькое солнце, отразившееся в этой капле, на маленькие окрестные предметы, на маленького самого себя, отразившегося в ней же…

Март – сентябрь 1959 г.

Есть явления в жизни, о которых не сразу и скажешь, что именно они значат для тебя и какое влияние оказали на твои представления об окружающем мире. Наверное, нужен какой-то серьезный внешний толчок, чтобы это обдумать, понять, разобраться. И тогда, вдруг увидишь всю его соразмерность со временем, его силу и правду, его необычность – в обычном.

Таким мощным глубоким явлением в нашей жизни является творчество Владимира Солоухина.

Владимир Алексеевич Солоухин родился 14 июня 1924 года в селе Алепине Владимирской области в семье крестьянина, окончил семилетнюю школу в соседнем селе, потом учился во Владимире, в механическом техникуме, где начал писать стихи и печататься. С 1942 года по 1946 служил в Советской Армии. Демобилизовавшись, поэт поступил учиться в Литературный институт в Москве, затем работал разъездным корреспондентом.

Но в том-то и дело, что книги Владимира Солоухина – это яркий и поэтичный рассказ о том, что он видел и пережил за годы учения, службы в армии, в жизни, в поездках по белому свету.

И лучше его об этом, пожалуй, никто не расскажет. Так что я отсылаю читателя прямо к книгам: к его повестям и рассказам, к романам, к стихам, к путевым очеркам, чтобы каждый мог непосредственно окунуться в стихию добротного русского языка, в чудесную, светлую атмосферу поэзии наших русских полей и лугов, в сложный, трепетный мир мыслей и чувств писателя, влюбленного в свою землю.

Начиналась дорога уверенно, издалека…

Помню жаркий сентябрьский день в Москве, на Тверском бульваре, сразу после войны. Перед домом, где помещается Литинститут, на скамье, в тени кленов сидит парень в повыцветшей гимнастерке и читает стихи. Льняные белесые волосы парня еще коротко стрижены под машинку – солдат! А говор ядреный, на «о», деревенский, слова крепкие, круглые, очень крупные в этом чтении, они как-то особенно выпукло, достоверно освещают все то, что читает солдат в гимнастерке со следами погон. В такт рубленым строчкам и взмах крепкой, крестьянской тяжелой руки: