Во всех смыслах эта книга писателя, – безусловно, новаторская, необычная книга. Не стесняя себя ни придуманным и искусственно приведенным в движение сюжетом, ни завязками, ни развязками, ни каким-то особенно ценным для критиков небывалым конфликтом, автор словно беседует с другом один на один, и при этом касается и истории, и далекого воспоминания детства, и какой-то ребяческой странной мечты; он не может отказаться и от горькой мучительной мысли, вдруг возникшей по случайной ассоциация, потому что и эта мысль необычно важна для него; все питает неспешную и негромкую эту книгу: и обыденное, и простое, и великое, неизвестное читателю прежде.

В век машин, телефона и радио, отказавшись от возможности ехать в поезде или лететь на самолете, человек отправляется по тропинкам и непроезжим дорогам Владимирщины пешком, от деревни к деревне, от речки до речки, и при этом идет очень тихо, никуда не спеша, специально на целые, может, часы останавливаясь для того, чтобы вдруг разглядеть, как устроено это диво природы: простой, маленький, с розоватым бочком цветок брусники. Или побеседовать со старой женщиной. Или просто прилечь на траву и подумать о прожитой жизни.

И все это написано так пластично, так зрительно близко, как если бы мы сами проходили болотистым лесом в июньский жаркий день, как если бы это мы сами побывали в Кольчугине, в Юрьеве-Польском, во множестве русских безвестных или некогда знаменитых сел и деревень. В самом деле, в этой книге, на первый взгляд, вроде бы, безыскусной, жизни встает перед нами во всех ее трех измерениях, полыхая, цветя всеми красками и дыша ароматами.

Кто не помнит страниц, например, о поисках места, где рождается речка Ворща. Длинный путь, полустертые воспоминания детства о каком-то сельце, деревеньке Бусино приводят рассказчика к месту истока родной деревенской реки. Вот как пишет об этом сам автор:

«Земля, покрытая высоченной густой травой, уходила вниз полого, но глубоко. Противоположный берег оврага поднимался стремительнее и круче. А на дне оврага, в лиловых сумерках, начинали появляться белые, как вата, клочья тумана. Туманные озерки сливались, вытягивались в ленту, и, наконец, овраг до половины заполнила плотная белизна. Это обнадеживало. Такой туман не мот родиться в простом овраге. Он мог родиться лишь в том случае, если там на дне, в травах, пробирается речная вода…

…Я не сказал своим спутникам, зачем мы пришли в Бусино, боясь что придем, а здесь ничего нет. Теперь, вечером, нужно было мне установить все точно. Я вышел на улицу. Пока мы сидели в горнице при керосиновой лампе, взошла луна, зеленая, свежая, как будто только сейчас умылась светлой водой. Тумана в овраге стало еще больше, и он поголубел, засеребрился под лунным светом. Почти бегом бросился я в овраг. Брюки мои до колен тут же намокли, как если бы я вбежал в воду, в башмаках начало хлюпать. И еще раз мелькнула надежда: такая роса обязательно возле воды.

Запахло туманом. Он был густ и плотен. Вот я вошел в него по пояс, вот скрылся в нем с головой. Четкие очертания луны стушевались, как если бы на нее набежало облако. На дне оврага безмолвие охватило меня. Тогда в лунном безмолвии послышалось далекое, но явственное бульканье воды. Я пошел на звук. От главного большого оврага отходил в сторону небольшой овражек-тупичок. Он был не более ста шагов в длину и кончался крутой поперечной горкой. У входа в него росла высокая ветвистая ива. Никаких деревьев или кустов вокруг ивы не было видно. По овражку-тупичку, гремя, журча, переливаясь, бежал ручеек. Он пробил себе узкое углубленное руслице, над которым разрослись травы так, что самого ручейка не было видно.

У крутой поперечной горки, то есть у задней стенки овражка, травы буйствовали невероятно. Оттуда плыл, наполняя овражек до краев, резкий, душноватый аромат дягиля. Его белые пышные соцветия зеленовато светились. Там, окруженная могучими травами, и была колыбель.

Четыре дубовых венца образовали прямоугольный сруб длиною полтора, шириною в метр. Черный поблескивающий сруб до краев был наполнен водой. Но я узнал об этом, только дотронувшись до воды ладонью. Она была так светла, что ее как не было.

Выливаясь из сруба, вода обретала голос и видимость, потому что начинала переливаться, течь, быть ручьем.

По склонам оврага цвел красными шапками дикий клевер, алели гвоздички, желтели лютики. Наверху, над тихой колыбелью реки, в самом изголовье, густая росла пшеница. Пыльца цветения долетала до родника. Пушинки одуванчиков невесомо спускались на хрустальную воду. Текущий по овражку переливающий ручей был зеленый, но я уже видел, представлял, как ярко, сверкает и блестит он при утреннем солнце.

Только так, среди травы, цветов, пшеницы и могла начаться наша река Ворща. Встретится на ее пути и грязь, и навоз, и скучная глина, но она безразлично протечет мимо всего этого, помня свое чистое цветочное детство…»

Думается, за время чтения этого отрывка вы, читатель, не только насладились самой музыкой слов, как бы льющихся вроде того ручейка, этой мягкой таинственной живописностью ночного пейзажа, но и поняли, что ручеек этот, родничок в колыбели, есть еще и начало большого писателя, его главной единственной неизбывной, мучительной темы – Родины. Здесь начало начал.