— Ну так скажи, пан Юзеф, где князь Глинский? Да говори истинную правду, если не хочешь заслужить наказание.

— Я скажу истинную правду, ваша светлость. Ясновельможный князь уехал три дня назад и теперь на пути в свои полоцкие земли.

На гладком лице Юзефа с аккуратной бородкой и усами не было никаких следов волнения.

— Ты видел в палатах князя его величество короля Александра?

— Да, ваша светлость, видел и был даже удивлён.

— Чем же?

— Его величество был весел и жизнелюбив.

— Странно.

— Не вижу в том странного, ваша светлость. — Дворецкий был уже в годах, словоохотлив и доброжелателен. — У ясновельможного князя в эти дни гостила племянница Кристина, а она озорница, усопшего заставит плясать. К тому же умна и красива.

«Вот оно что! — удивился Монивид. — Что ж, видимо, государь и утонул в прелестях той красавицы. Да и во благо». Он спросил:

— И что же, король уехал с князем и его племянницей в северные земли? Как он мог уехать, никого не уведомив?

— Как видите, батюшка–граф. И отмечу, что укатил с удовольствием. Он даже напевал песни.

— И ты на Библии скажешь, что это чистая правда?

— Да, ясновельможный граф. И мой князь–батюшка о том велел говорить: укатил с удовольствием.

— Почему же ты не пришёл во дворец, как они уехали, а ждал, когда придут добывать подноготную?

— Так велено было ясновельможным князем. А резон простой. Князь мне и о том поведал. Сами поймите: у короля не всё хорошо с матушкой–королевой. Ведь детишек-то нет, а король ждёт наследника престола, вот и склонился могучий дуб к той берёзоньке, которая и принесёт принца, — откровенничал пан Юзеф. — Ия слышал, как мой князь сочувствовал королю, когда его величество сетовал на судьбу.

— Что уж там говорить, посетуешь, — согласился Монивид. — Но скажи, пан Юзеф, почему воинов короля повязали? Это же преступление против короля.

Здесь дворецкий впервые слукавил. Он не сказал правду, как поступил Глинский с гвардейцами.

— Они не поверили ясновельможному князю, что король–батюшка своей волей надумал проводить Кристину домой. И я бы не поверил, ведь служба у них такая. И тогда ясновельможный князь напоил их вином, а как уснули, велел холопам повязать их и уложить в возки. С тем и уехали. Всё как на исповеди, ясновельможный граф.

— Чем же занимался король в те часы, пока был здесь и сидел в этом кресле? Он был хмелен или трезв? Может быть, спал с Кристиной в алькове?

— Мне это ведомо, светлейший, но сказать не могу: запрещено. Вы уж помилуйте старого. Да и сами можете догадаться, — ответил Юзеф.

Откровенность пана Юзефа дала повод Монивиду проявить настороженность. Выходило, что князь Глинский чувствовал в себе такую силу, что не боялся ни сейма, ни Сигизмунда, ни Радзивилла. Он противопоставил себя всем, и это привело канцлера к мысли о том, что князь Михаил Глинский, сильнейший магнат Литвы и Польши, вынашивал далеко идущие планы, может быть, охотился за королевской короной. Он силён, богат, ему ничего не стоит подкупить депутатов сейма, нанять сильное войско. Князь всё мог, и он не хуже других знал слабости короля, его безволие, тягу к порокам, наконец, неумение управлять государством и полную зависимость от рады в Литве и от сейма в Польше. И ещё Монивид подумал, что князь Глинский один из опаснейших противников принца Сигизмунда. Насколько пророческие размышления канцлера были достоверными, показало самое ближайшее будущее Литовско–Польского королевства.

Монивид понял, что в палатах Михаила Глинского ему больше делать нечего, и наказал дворецкому Юзефу немедленно уведомить его, канцлера, если прояснится что-либо о короле.

— Помни о сказанном мной, не усугубляй свою вину.

С тем Монивид и отправился во дворец Вавель. В пути осторожный канцлер пришёл к выводу, что не всё добытое им нужно выложить перед принцем и архиепископом. Им было поведано лишь о том, что король провёл ночь и день в палатах князя, а на другую ночь покинул их с намерением погостить у Глинского в замке под Дорогиничами.

Выслушав Монивида, хмурый Сигизмунд спросил:

— Значит, пан Юзеф утверждает, что над королём не случилось никакого насилия и он уехал в Дорогиничи по доброй воле?

— Да, ваше высочество, — ответил канцлер.

Сигизмунд повернулся к сидящему в кресле Радзивиллу:

— Святой отец, я не вижу необходимости лететь за королём только для того, чтобы он прогнал меня в Краков зуботычиной. Он волен поступить так, как ему заблагорассудилось. Пусть канцлер и позаботится о его величестве, в том его долг.

Радзивилл принял заявление Сигизмунда миролюбиво.

— Успокойся, сын мой, тебе и впрямь нет нужды мчаться за Александром. Да и канцлеру тоже. У него другие заботы. Однако королевскую сотню отправьте в Дорогиничи. Так должно быть, потому не возражайте. Нельзя оставлять короля без охраны в наше тревожное время.

Принц, архиепископ и канцлер единодушно сошлись на этом, и к вечеру со двора Вавеля ушла в многодневный поход сотня молодых шляхтичей — верных гвардейцев короля. Рядом с хорунжим Мелешко ехал шляхтич Тадеуш, которому надо было привести сотню к селению Кельце и неведомому имению, где он провёл ночь.