Илья потерял много крови и сильно ослаб, но говорить был в состоянии. Он подозвал Карпа:

— Карпуша, бери полусотню и пробирайся в Бельск. Узнай, как там матушка–государыня. В случае чего веди её в Бреславль, в наш город, и меня в нём ждите.

— Исполню, князь, как велено, — ответил Карп.

— Иди с Богом.

Князь перекрестил верного соратника. Как только Карп с полусотней уехал в глубь леса, к Илье подошёл князь Василий Глинский.

— Вижу, тебе худо, князь Илья, но надо убираться отсюда, пока не нагрянули королевские людишки, — сказал он.

— Нужно уходить, — согласился Илья. — Куда двинемся?

— К Минску мой путь, к братьям. И мне должно опередить Сигизмунда.

— Уходим вместе, ежели не буду обузой.

— Как можешь такое говорить! Сей миг люльку спроворим, покатишь, как у Христа за пазухой.

Воины собрались быстро. Илье сделали из холстины люльку, подвесили её между двух коней, и ещё до полудня остатки войска двух князей двинулись лесными дорогами на север от Слуцка. Князь Илья переносил путь с большим трудом. Два раза он терял сознание. Под Минском он вынужден был расстаться с князем Василием.

— Ты меня прости. Что ни говори, обуза я тебе, княже Василий.

— И то, — согласился Василий. — Лежать тебе надо под оком лекарей.

— Воинов я тебе оставляю, себе лишь полусотню возьму.

А через сутки, как простились с князем Василием, Глеб понял, что князя Илью надо спасать от смерти. Рана начала гноиться. Мази Пимена не помогали, не заживляли рану. Встретив на пути лесную деревушку у истоков реки Вилии, Глеб решил остановиться в ней. Это была русская деревня Песьяны, и староста оказался дельным мужиком. Он держал пасеку и пользовал сельчан мёдом и разными снадобьями, приготовленными из пчелиного молочка и из пчелиного клея–узы. Это тёмно–зелёное клейкое вещество староста Кирилл ценил дороже золота, потому как знал его чудотворную силу.

Едва Илья попал под опеку старосты, уложенный в его просторной хате на топчан с соломенным тюфяком, как Кирилл попросил всех уйти из хаты и вместе с женой Дарьей взялся «вытягивать князя из лап косой», как он выразился. Он снял с Ильи окровавленные одежды. Дарья обмыла князя, и Кирилл деловито, словно всю жизнь спасал ратников от смерти, принялся за лечение раны. Он промыл её крепкой хлебной водкой, сделал помазок из липовой мочалки, пропитал его узой и прочистил рану на всю глубину. После той же узой обмазал края раны, наложил сверху холстину, смоченную пчелиным молочком, и велел Дарье: Упеленай сердешного. Даст Бог, оклемается.

Дарья запеленала Илью по пояс чистым льняным полотенцем. Семь дней и ночей Кирилл и Дарья по очереди коротали время близ ложа Ильи, раз в сутки смазывая рану и меняя примочки. С каждым днём силы Ильи прирастали, он уже был в ясной памяти и умолял Кирилла разрешить ему встать. На восьмой день кудесник Кирилл, улыбаясь в сивую бороду, сказал:

– Теперь, княже, косая тебя не достанет, ушёл ты от неё. Вставай.

Он похлопал Илью ладонью–лопатой по плечу. Илья поднимался с топчана осторожно, Кирилл поддерживал его. Встав на ноги, князь почувствовал в них дрожь, к столу шёл, держась за старосту. Он улыбался, но улыбка была по–детски виноватая: дескать, простите меня, никудышного.

– Добро, добро, княже, — подбадривал Илью Глеб. — Через недельку и в седло поднимешься.

– Поднимусь, — уверенно отвечал Илья, — всё идёт на поправку.

Если у князя Ильи всё шло, как должно, то у его верного соратника Карпа одна неудача сменялась другой. В Бельск Карпу не удалось пробраться: русских близ города хватали без разбора. Ворота города были закрыты днём и ночью и охранялись королевскими стражами, а среди них могли быть и те, кто знал Карпа по Кракову.

Оставив полусотню в лесу, Карп два дня пропадал в посаде, пытаясь хоть что-то узнать о судьбе великой княгини. У северных ворот ему, наконец, кое-что прояснили, и он проведал, что, когда в Бельск вошло королевское войско, через день из города уехали четыре кареты, много возков и повозок и их погоняли не меньше сотни воинов. Куда они уезжали, никто не знал, только указывали на север. Вернувшись в лес, Карп сообщил воинам: Узнал я мало. Город занят королевскими войсками, а государыню, сказывают, изгнали из Вельска, куда неведомо. Теперь нам в монастырь путь. Он тут неподалёку.

Конная полусотня двинулась лесными тропами в сторону монастыря Святого Серафима. Карп ехал грустный. После неудачи под Вельском он не питал надежд на то, что чего-нибудь добьётся в монастыре. Добравшись до обители и дождавшись вечера, Карп вновь оставил ратников в лесу, а сам, накинув поверх кафтана и брони свитку из веретья, отправился пешим к монастырю. Подойдя к воротам, он постучал в оконце. За воротами не было слышно признаков жизни. Карп постучал сильнее. Вскоре за калиткой раздались шаги и голос: «Кто на ночь глядя смущает покой Божьего дома?»

– Отвори, брат, двери, — попросил Карп, — я паломник, и мне надо к отцу Нифонту на исповедь.

Открылось оконце, и показалось круглое, без усов и бороды лицо монаха, похоже, скопца.

– Э–э, брат, опоздал ты. Нет ноне Нифонта в обители, проговорил он мягким женским голосом.

— Кто же теперь за игумена?

— А никто, — и, перейдя на шёпот, привратник рассказал Карпу: — Ноне здесь, брат, литовцы поселились. А отца Нифонта и братию угнали один Бог знает куда. Только меня и оставили, русичей заманивать. Ждут они кого-то. Вот и тебя впустить мог, да не выйдешь вспять, хоть и паломник.