— Считаю, святой отец, что мы исчерпали нашу беседу, — произнёс уверенно Александр, откланялся и покинул палаты епископа.

Пока посланиям папы римского суждено было отлёживаться в тайных шкатулках, в судьбе Александра и Елены наступила череда перемен. Спустя четыре месяца после кончины короля Ольбрахта в Кракове был созван съезд польского сейма, и на этом съезде почти при полном единодушии королём Польши был избран великий князь литовский Александр Казимирович. Потомок великого князя литовского и короля польского Ягайло, героя Грюнвальдской битвы, Александр стал продолжателем польской династии Ягеллонов, которые правили в своё время не только в Польше и Литве, но и в Венгрии, и в Чехии.

Пришёл час переезда Александра и Елены из Вильно в Краков. Этот древний город Польши уже не раз был столицей объединённого государства. Елена много слышала о Кракове и прониклась желанием увидеть польскую реликвию. Она расставалась с Вильно без сожаления, потому как за прожитые годы у неё не накопилось никаких добрых воспоминаний о нём, она не испытала в стенах Нижнего замка ни счастья, ни радости. Печали, тревоги, пирушки супруга, борьба с епископом — бесцветная, мрачная жизнь. Даже перед отъездом Войтех досадил Елене, задел и Александра. Он потребовал разрешения великого князя построить в Вильно при церкви Святого Духа доминиканский монастырь. Когда Александр скрепя сердце дал согласие, Войтех с мрачной решимостью обратился к Елене с «просьбой» выделить ему денег на возведение монастыря:

— Тебе, государыня, самое время воздать помощь в рождении доминиканской обители, и церковь простит тебе многие прегрешения.

Елена отнеслась к требованию епископа стойко.

— Я должна подумать, святой отец. Свободно распоряжаться деньгами державы я не могу.

Она пообещала по мере возведения монастыря помогать деньгами при одном условии.

— Какое же условие я должен выполнить? — спросил епископ.

— Оно посильно вам, святой отец. Да вы знаете, о чём речь. Если церковь впредь не будет меня принуждать к римскому закону, то я оплачу труд работных людей. А на иное и не рассчитывайте.

Епископ Войтех остался явно недоволен сказанным.

— Молитесь, государыня, своему Богу за то, что я все годы был милосерден к вам. Однако я не теряю надежды, что вы войдёте в лоно Римской церкви, и воля о том уже выражена понтификом Александром VI. О вас и в Кракове не забудут.

В эти дни расставания с Вильно Войтех выпросил у Александра «право светского меча» будто для того, чтобы пользоваться им в защиту себя, своего духовенства и своих церковных владений от нападений и обид со стороны иноверцев — татар, армян, русских схизматиков и других, но, разумеется, и для того, чтобы побуждать их к принятию христианства. Великая княгиня тогда подумала, что с мечом удобнее вводить иноверцев в католическую веру. Мысль эта была пронизана горькой иронией, и Елена в тот миг грустно улыбалась.

На пороге уже стоял день отъезда великокняжеской четы из Вильно, и он не обошёлся для Елены без острой душевной боли и досады. Александр восстал против желания супруги взять с собой сотню русских воинов, которая всё ещё оставалась при ней. Великий князь ненавидел их после поражения литовского войска на реке Ведроше. К тому же сотни литовцев всё ещё были пленниками россиян. Накануне отъезда Александр заявил:

— Если ты будешь настаивать, чтобы взять с собой сотню воинов, я повелю заключить твоих ратников в казематы как заложников, пока Русь не вернёт мне моих воинов.

Елена смирилась, но при этом добилась, чтобы Александр отпустил ратников в Россию.

— Я напишу батюшке грамоту и отправлю её с воинами, чтобы он дал волю сотне твоих лучников.

— Как я устал от твоего упорства! — вздохнул великий князь.

Ссора закончилась тем, что Александр принял предложение и разрешил Елене взять с собой в Краков семь воинов, которые в минувшие годы женились на литовских девушках. Во главе воинов остался князь Илья. Елена порадовалась тому. Ей легче было расстаться с Александром, нежели потерять любимого князя. Ещё Александр разрешил Елене взять с собой боярынь Анну Русалку, Марию Сабурову и Палашу, которых княгиня любила, словно сестёр.

В эти же дни до отъезда княгиня вместе с казначеем Фёдором Кулешиным сумела позаботиться о своём состоянии, которое не была намерена везти в Краков. Она долго думала о том, куда определить драгоценности, золотые и серебряные деньги, многие золотые изделия, иконы в дорогих окладах и ещё немало того, что до поры до времени должно храниться под спудом. Вспомнила она свою поездку в русский монастырь под Ошмянами и подумала, что в этом монастыре будет самое надёжное место спрятать достояние. Своими размышлениями она поделилась с Фёдором Кулешиным:

— Знаешь ли ты, дьяк–батюшка, что мы скоро уедем в Краков? Так вот подумай, где мы можем оставить казну на сохранение. Может, в Ошмянский монастырь отвезти?

— Я бы остерёгся, матушка. В том монастыре старый игумен преставился, а о новом сказано было, что из молодых да ранних. Проворен и к стяжательству тяготеет.

— Что же делать, Фёдор?

— Матушка, не волнуй себя. Знаю я надёжный монастырь с тайными захоронами. Он подальше от Вильно, чем Ошмянский. Стоит в лесах под городом Вельском. Там игумен Нифонт предан православию и Руси.