Опять жители Турутли с удивлением смотрели на невиданного великана, с трудом пробиравшегося по узким улочкам. А детвора далеко за крепостной стеной гурьбой провожала их.

«Какой он большой, поднимет руку и до неба достанет!» — шептались мальчишки между собой. А великан ласково улыбался им. Они проходили мимо большого дерева. Метров на сорок тянулось оно в небо, под весенним, тихим ветром шелестела его серебристо–шелковая крона.

— Крепкий старик, эта пальма, — говорила Тайпус, — Откуда бы не возвращалась я домой, издали еще вижу ее верхушку.

— Сколько же лет этому великану?

Тайпус задумалась.

— Моя бабушка говорила, что они ровесники с этим деревом. А бабушке было сто тридцать.

Так они переходили от дерева к дереву, рассказывая друг другу сказки и легенды, услышанные от старших. За пальмой по склонам начинались заросли ивняка, где весе'нние птицы пели свои песни, где там и сям мелькали летучие мыши, пушистые белки. Магдилаву казалось, что он попал в волшебный мир: таким невиданным казалось ему все вокруг — и деревья, и пестрая от множества цветов зеленая трава, на которой играли лучи солнца, падающие сквозь листву, и журчание родника где-то близко, и олененок, который резвился около Тайпус, и, главное, рядом шла она', такая легкая, такая красивая и такая простая.

Она радовалась всему — и цветам, и хрустальному воздуху, и встрече с братьями и отцом, а ему чудилось, будто всю жизнь они шли вот так рядом, будто две тропинки, которым все равно не суждено никогда слиться воедино. Отчего ему становилось вдруг грустно? Ведь он должен покинуть этот сказочный мир, уехать к себе в Гондох, и, Аллах знает, когда еще ему удастся идти вот так с ней под этими деревьями, по этой тропинке. Взять бы ее, да и поднять на руки и унести с собой в свой дом, к своему бедному очагу…

Неожиданно зловещая тень орла нависла над олененком, он вздрогнул и пустился наутек.

— Тулпар! Тулпар! — закричала испуганная Тайпус и, сорвавшись с места, побежала за ним, а он мчался во вею прыть своих тоненьких ножек. А у Тайпус только платье вздувал ветер, шаль соскользнула с головы, упала на спину, рассыпав косы, и они, как черные змеи, легли на тонкие плечи.

Магдилав остановился в замешательстве, но тут же бросился на поиски. Он оставил позади Тайпус и побежал дальше за олененком. Он почти настиг его и протянул уже руку, чтобы схватить маленькое тельце. Олененок прыгнул и исчез и; з виду, и вдруг земля провалилась под ногами — Магдилав рухнул в пропасть. Нет, это была не пропасть, а огромная яма–ловушка для хищников, искусно замаскированная ветками деревьев. Магдилав не успел еще опомниться, как на него кинулся разъяренный тигр. Как во сне услышал юноша жалобное блеяние олененка и испуганный голос Тайпус: «Веда, беда! Они упали на тигра! Скорей на помощь!»

Магдилав напрягся изо всех сил и, казалось, прилип спиной к сырой земле. Чувствуя под лопатками корни дерева, торчащего из земли, он вырвал корень и хлестнул оскаленную морду тигра. Тигр отступил в одну секунду. Зарычал и опять обнажил клыки. Магдилав молнией бросился на врага. Он вцепился в горло хищника своими огромными ручищами, и оба — зверь и человек — сплелись в тесном объятии. Тигр цеплялся острыми когтями в бока Магдилава, рвал живот, стараясь освободиться от его сильных рук. И наконец затих обессиленный.

Магдилав не знал, сколько времени прошло. Он лежал, будто не живой, а в руках его был мертвый тигр. По лестнице к нему спустились братья Тайпус и подняли его. Он еле–еле стоял на ногах, а голоса людей слышались издалека, будто шумела река. Он хотел подняться по лестнице сам, но она сломалась под его тяжестью, тогда ему дали конец веревки, чтобы он держался за него, а другой конец привязали к старому дубу. Магдилав стал карабкаться наверх, весь в ранах, истекающий кровью. Его затуманенные глаза увидели лицо Тайпус, залитое слезами.

— Слава Аллаху, он жив! — прошептала она.

— Такой, оказывается, и тигру не под силу, — добавил Исилав. Он был в папахе, бурке, стоял рядом с дочкой и давал указания сыновьям.

— Бедный олененок, умер от испуга, — услышал Магдилав как сквозь сон чей-то голос. Голова его закружилась, и он рухнул на землю.

— Полежи, Магдилав, на зеленой траве, отдохни, сынок, — сказал Исилав. — И не стесняйся своих ран, они украшают тело мужчин.

Очнулся Магдилав в незнакомой, богато украшенной комнате. Стены ее покрывали ковры затейливых узоров, два маленьких окна пропускали мало света, и потому в комнате был приятный для больного полумрак. Лежал он на широкой, низкой тахте, и его длинные ноги свисали с нее, опираясь в угол. Юноша приподнялся, увидал Тайпус, братьев ее, Исилава и все вспомнил. Рядом с прекрасной Тайпус стояла маленькая высохшая старушонка, вся в черном. На лице ее горели два совиных глаза, внимательных и по–молодому зорких. Увидев, что раненый очнулся, она засеменила к нему.

— Получишь десять мерок кукурузы, только вылечи моего кунака! — сказал Исилав.

Знахарка ничего не ответила, подняла руку, на которой висели четки, и сделала знак, чтобы все удалились, кроме Тайпус. Она зашептала что-то про себя, вынула из-за пазухи перевязанную веревкой маленькую книжечку с арабским шрифтом, полистала, прочитав там что-то, и протянула обе сухие, костлявые руки к небу.

Старуха долго колдовала над ним — она чистила раны, промывала их настоем из трав, шептала какие-то заклинания.