— Теперь он должен выздороветь, кормите его мясом горных туров, поите водой из источника Китилай. Я приду через три дня, — сказала знахарка Тайпус и ушла. А в дверях обернулась и добавила будто про себя: — Бедная мать, как она-то носила в утробе такого великана, — и скрылась.

Раны Магдилава горели огнем, но ни единым вздохом не выдал он себя. Лежал как послушный ребенок, когда Тайпус поправляла подушку, укрывала своими волшебными белыми руками его могучее тело, «Твои руки, их прикосновение могут вылечить меня быстрее, чем лекарство этой черной вороны», — хотел он сказать, но язык не поворачивался. И радостно, и неловко было ему вот так лежать беспомощным в чужой комнате. При каждом появлении Тайпус, а она появлялась часто и временами сидела подолгу около него, сердце у него билось как у пойманной птицы. Когда она кормила его, помогала ему подняться, когда он опирался на ее маленькие хрупкие плечи, как боялся он своей неуклюжей большой рукой причинить ей боль, а она с ним, таким огромным, обращалась, как мать с ребенком, нежно говорила с ним, радовалась, когда он съедал все, что она приготовила. .

Исилав с сыновьями редко бывали днем дома; их тревожили слухи о военных действиях Надиршаха в южном Дагестане — всегда их кони были оседланы, даже ночью не расставались они с оружием. Двое старших сыновей Исилава воевали вместе с Муртазали — сыном Сурхай–хана — где-то около Казикумуха, и каждый день мог принести печальную весть об их гибели.

— Да, браток, время смутное. То татары, то турки проливали кровь, а теперь Надир грозит нам — Дагестан похож на каменный мешок с золотым дном — так и манит он иноземцев. Но и Надир сломает свою шею в наших суровых горах, как и Тамерлан, — говорил иногда Исилав Магдилаву. И Магдилаву было до боли стыдно, что в такое тревожное время, когда каждый горец точит кинжалы, кормит коней для похода против завоевателей, когда то там, то тут на земле Дагестана проливают воины кровь в схватке с врагом, он бездействует. Он хотел было покинуть постель раньше времени, но Исилав предупреждал его, что раны от тигра опасны, надо долечиться, да и Тайпус умоляла своими чарующими речами: «Послушай, милый, меня, разве я плохо забочусь о тебе, будь благоразумным!»

— О ком ты так беспокоишься, Магдилав? — спросила однажды Тайпус. Она сидела у его изголовья, вышивала и тихонько напевала про себя. — Я слышу, как вздыхаешь.

— О бедной матери, — отвечал он. — Она, наверное, устала смотреть на дорогу, ожидая меня.

— А еще о ком?

— О бедном олененке думаю. Как жаль его. Он развлекал тебя, так привык к тебе.

— Да, любила я его. Но, слава Аллаху, хоть ты остался жив. Ведь из-за моего олененка ты мог погибнуть.

— Я еще поймаю тебе, Тайпус, олененка. Вот поправлюсь, поеду на охоту — буду ходить по горам, лесам день, неделю, месяц, а если надо и год, но все равно найду тебе такого же олененка.

— И я пойду с тобой на охоту, — улыбнулась Тайпус, — или думаешь я испугаюсь, или не умею стрелять?

— Почему же, я знаю, ты храбрая, хорошая и… — он покраснел, хотел сказать «и красивая», но не мог. — Но пустят ли отец, братья тебя со мной?

— Пустят, они тебя любят и уважают. А ты возьмешь меня с собой?

— Я бы без тебя шагу не сделал никуда на белом свете, я бы за тебя и жизнь отдал… но…

— Что «но»? — едва слышно спросила Тайпус.

— Ты богата, — вздохнул Магдилав. Видно было, как ему трудно говорить об этом. — Богата красотой, братьями, богата отарами овец, табунами коней, а я беден и на свою беду увидел тебя.

Тайпус печально улыбнулась:

— Если град грянет в лето — то убивает урожай, если зима суровая — погибает скот. Мой отец все это не считает богатством, Магдилав. Если бы он преклонялся перед богатством, не женился бы на бедной табасаранке, у которой на приданое были три ковра, да две руки...

— Руки-то золотые.

— Это верно, руки у нее были золотые.

— И у тебя они золотые и волшебные.

— Однако заговорились мы, вскоре должны вернуться братья, пойду готовить ужин. А что бы ты поел, Магдилав?

— Я бы… мне бы только слушать и смотреть на тебя каждый день хоть минуту…

— Этим сыт не будешь, ха–ха–ха, — засмеялась она и выбежала из комнаты. А Магдилав хотел крикнуть: «Больше ничего не надо, о всевышний, отдай мне ее, обрадуй своего раба, бедного Магдилава, — соедини наши сердца навсегда».

Он радовался, как ребенок, который смотрит в чистую гладь воды, где купается луч солнца, и пытается поймать его. Только протянет руку, а он вздрогнет и убежит. Магдилав слышал ее голос, нежный, ласкающий его ухо, вселяющий в его сердце радость, он видел перед собою черные глаза, которые горели, как звезды на небе в черную ночь, такие лучистые, такие глубокие и чарующие. Он повторял ее слова. И душа его заполнилась счастьем, он витал в облаках. Ему улыбался весь мир. Он забывал о боли, о слабости своей, хотел обнять и эти деревья, и горы, схватить с неба солнце, и тоже прижать к своей груди, а главное, убивать всех тех, кто покушается на эти горы, на это прекрасное солнце.

Юноша чувствовал такой прилив силы, что казалось — шагни — и он достанет Седло–гору, крикни во весь голос — задрожат скалы, встряхнет землю — вся нечисть, невзгоды смоются с ее лица и останется одна любовь и свобода!

Неожиданно раздался стук копыт коней и стрельба у ворот крепости.

Это возвратились с войны старшие братья Тайпус. Один из них был ранен в схватке с иранцами у Ак–Бурджи, другой — Аликадир вернулся здоровым, но был он худ и зол. С ними вместе приехал и сын Сурхай–хана, племянник Нуцала, Муртазали. Был он одет в папаху из густой бараньей шкуры, в богатую черкеску с газырями. Подтянут, в плечах широк, а в талии узок, взгляд его выражал высокомерие, и держался он хозяином.

Мужчины сидели на веранде на мягких подушках, по–турецки поджав ноги, пили чай, которым угощала их прекрасная Тайпус, и вспоминали недавние военные действия.

Сыновья Исилава, один стройней другого, сидели в ряд, а в середине сам Исилав. С ними были верные друзья из Турутли. Из своей комнаты Магдилав слышал весь разговор, хотя и говорили мужчины приглушенными голосами.

Итак, после нападения Сурхай–хана на Дербент, потом разгрома персов в Шимахи, Надиршах принял решительные меры, выслав многочисленные войска на подавление мятежа в южном Дагестане. Дербент был снова взят, а с восставшими жестоко расправились. Часть дагестанских феодалов, испугавшись, изъявила желание повиноваться шаху, платить ему дань, как бы она ни была тяжела. И лишь немногие феодалы, в том числе Сурхай–хан, мужественно отвергли предложения посланца Надира.