Поднялся Султан сам не свой, положил руку на рукоятку кинжала и вошел, шатаясь, во двор к себе. Видит, конь Исилава ест сено. Как бешеный ворвался в дом Султан и, обнажив кинжал, бросился на Исилава. «Защищайся, турутлинец! Двум нам не жить под одним небом!» — «Как ты смеешь так оскорблять меня, Султан!» Исилав поднялся, он хотел уйти из этого дома навсегда. Но Султан кинжалом нанес ему в плечо удар, и тогда Исилав вынужден был ответить. Рана Султана оказалась смертельной.

Похоронили Султана всем селом, приехал даже сам Нуцал. Радовался коварный хан, что чужими руками убрал он соперника. И вскоре во дворце Нуцала появилась новая служанка — Сумайшат. Только тогда кое-что поняли родители Султана, да и брат Магди, но сказать об этом вслух не смели, ибо идти против хана, что плыть против течения — так говорит народная мудрость.

Каждый день взгляды гондохцев напоминали Магди о мести: «Когда ты смоешь позор с нашего рода, когда убьешь убийцу брата?» И Магди готовился. Но готовился он не к встрече лицом к лицу — Исилав был слишком сильным противником. Он мечтал подкараулить его где-нибудь и из засады нанести смертельный удар.

И вдруг в один из рузманов [27] явился Исилав со всей своей родней в аул Гондох. Магди работал на мельнице, когда ему сообщили об этом. С кинжалом в руках бросился он к отцовскому дому. Народу было полным–полно во дворе старого мельника. Всем не терпелось посмотреть, как поступит с врагом рода старый аксакал. А старший в роду Исилава, седобородый Муралиб держал в дрожащих руках маленькую подушечку из черного бархата, а на ней обнаженный кинжал, блестевший на солнце. Издавна по закону гор отцу убитого полагалось выразить свою волю: если он целовал кинжал — значит, прощает врага, если же прощения нет — он брал кинжал и бросал его острием в землю: «Вот, мол, вам, так мы хотим вонзить кинжал в ваши черные сердца!»

С соседних крыш все с нетерпением смотрели на старого мельника, убитого горем. Сгорбленный, с дрожащей головой, в старой черкеске медленно спустился он по каменной лестнице. Вот и последняя ступенька, а он еще и головы не поднял, смотрел вниз на землю, будто спрашивая ее: «Как мне быть, мать? Пролить кровь и этим смыть вражду, которая унесет не одну молодую жизнь моего рода, или же простить убийце за смерть любимого сына и навсегда покончить с горькой враждой?» Но ничего не ответила ему сырая земля. Старик поднял отяжелевшую голову, обвел мутным взглядом лица людей, потом взгляд его упал на сверкающий кинжал. Он взял его обеими руками и поднес к губам.

— Отец, не надо! — раздался крик Магди. Мельник вздрогнул, поднял брови и, чуть повернувшись влево, посмотрел на сына. Тот стоял с обнаженным кинжалом, готовый отомстить за брата.

Старик, на миг застывший, поцеловал холодный и гладкий острый клинок. Все облегченно вздохнули. Только Магди со слезами злобы в глазах повернулся и бросился вон из дома.

Так старый мельник заключил мир. Клинок он вложил в ножны и повесил на стенку — как велит обычай, а бывших врагов пригласил в свой дом отведать хлеба.

— Вот так, сынок, сложилась судьба моего брата, а твоего дяди Султана. В душе я так и не простил Исилава, хоть и не осмелился ослушаться отца. И нечего тебе возобновлять дружбу с турутлинцем, оборванную лезвием кинжала, облитую кровью. Не езди к нему, чует мое сердце — это не принесет тебе добра.

Магдилав ходил сам не свой. Он не хотел пренебречь отцовскими словами, но глаза прекрасной дочери Исилава не давали ему покоя. А скакун между тем пахал жалкие клочки полей около реки, возил на нем Магди чужие мешки с мукой, навоз, сено.

Прошел четверг, и всю ночь не спал юноша — представлял себе, как ждут его в Турутли. Прошел еще четверг с той встречи в горах, и он совсем потерял голову, а когда наступил третий четверг, не выдержал Магдилав — до крика петуха покинул отчий дом.

В самом живописном уголке среднего Дагестана был расположен Турутли, что означало скалистый. Издали он казался талисманом на лбу коня, ибо находился на самом выступе горы — на вершине скалы. С восточной, южной и северной сторон громоздились высокие гладкие скалы, будто разрезанные кинжалом, а в самом низу — в пропасти мчалась бурная, черная Авар–Койсу, омывая с одной стороны скалы, а с другой неслись мутные, красные от глинистого дна волны Казикумухской реки. Еще не сливаясь, они текли рядом, как влюбленные, стремящиеся к объятию и боящиеся уступить друг другу в чем-то.

Надежно был защищен Турутли с трех сторон реками и скалами. А с западной стороны, куда сейчас ступал конь Магдилава, зеленела лощина, которая образовала что-то вроде естественного моста, проложенного из крепости к высоким цоринским горам. Вершины гор сверкали белизной вечных снегов, а чуть ниже по склонам начинались леса — то высокие сосновые, то мелколесье, то смешанные рощицы, а еще дальше — ближе к Турутли лежала узкая, разрезанная с обеих сторон зеленая лощина с редкими фруктовыми деревьями тутовника, грецкого ореха и абрикосов.

Весна была в самом разгаре. Лучи солнца еще не успели опалить густые травы — они отливали изумрудом, тут и там алели островки горного мака, над ним в радостном хороводе жужжали пчелы. Аромат цветов и трав опьянял Магдилава. Он сошел с коня и повел его за уздечку. И чем ближе он приближался к крепости, тем медленнее, тяжелее становился его шаг.

У крепостных ворот ватага детей забавлялась игрой в орехи. Юноша засмотрелся на эту веселую игру, вспомнил свое недалекое детство, усмехнулся, припоминая, как почти всегда он оставался победителем, выигрывая больше всех орехов — и все из-за своих длинных рук.