В жаркие летние дни дети окружных аулов, купаясь возле моста, любили подниматься по этой лестнице на нагретые солнцем каменные плиты у самой стены крепости и лежать на них, греясь на солнце.

Абдулатип частенько увязывался за старшими ребятами и приходил сюда купаться вместе с ними. Он ловко взбирался по узкой каменной лестнице и мог часами лежать на горячей от солнца плите. Мог с самого высокого выступа скалы, закрыв глаза, прыгнуть в речку, туда, где было глубоко. Старшие ребята хвалили его за храбрость. Иногда утехи ради они просили его станцевать на краю пропасти. Они хлопали в ладоши, свистели, всячески подзадоривали его, а он рад был стараться. Солдаты, жившие в крепости, поднимались на стены крепости взглянуть на лихого танцора. Абдулатип хорошо запомнил румяного худощавого офицера, в золотых погонах, любившего наблюдать, как он танцует, рискуя каждую секунду сорваться в пропасть. Офицер хвалил его— якши, якши, — и бросал ему медяки. Ловко поймав их в папаху, Абдулатип направлялся, бывало, к чайхане Дарбиша. Бывало, повар Тидурилав возьмет пятачок, посмотрит — не фальшивый ли, подбросит и спросит: «У кого украл?» — «Офицер дал за танцы». — «О, — скажет Тидурилав, — а ну-ка, и мне станцуй», но тут, как правило, кто-нибудь заглянет в шашлычную. «Э, мальчик, танцы в другой раз, на, возьми мясо», — и протянет дымящийся шашлык на шомполе. Абдулатип должен был зубами схватить с шомпола горячий кусок. Раскаленное, в красном соку, мясо, обжигало губы, и Абдулатип невольно начинал подпрыгивать на месте словно ужаленный. А повар и его посетители от души хохотали. Как бы горяч не был кусок, Абдулатип, схватив его зубами с шомпола, уже ни за что его, бывало, не выпустит, хоть слезы из глаз. Да и попробуй выпусти: повар ни за что не даст больше шашлыка. И теперь, сидя на покрытой инеем каменной плите и дрожа от холода, Абдулатип мечтал о солнце, о пятаке, о шашлыке.

— Пойдем скорее отсюда, а то я умру от холода, — сказал Шамсул–вара. Он наконец отдышался после подъема на скалу. Ребята по–пластунски поползли к стене крепости. У самого уха Абдулатипа просвистела пуля.

— От мюридов убежали, а теперь свои убьют, — захныкал Шамсулвара. — Никуда я больше не поползу, буду здесь лежать, и все, иди куда хочешь.

— Замерзнешь здесь.

— Ну и пусть. Лучше от холода умру, чем меня ранят.

Со стороны крепости перестали стрелять. Ребята лежали, прижавшись к земле. «Что же делать?» — думал про себя Абдулатип. И вдруг его осенило: ведь партизаны в крепости восхищались его умением подражать пению птиц! «Чиу–чи, чи–чи–чи», — громко просвистел он.

— Стойте, ребята, послышался голос со стены крепости. — Это же Абдулатип! — Ребята узнали Сааду — он выглядывал в узкий проем в стене.

— Эй, Абдулатип, кто там с тобой?

— Со мной Шамсулвара, вы его знаете! — Абдулатип хотел вскочить, но в это время с противоположной стороны моста затрещали выстрелы.

— Ползите к воротам! — крикнул Сааду. — Осторожней, к земле прижимайтесь. Мюриды с той стороны вас заметили.

Наконец ребята доползли до ворот, которые тут же почти бесшумно открылись. Встретивший их Сааду широко улыбнулся.

— Как это вы добрались? По реке, что ли, шли? Э, да у вас, братцы, все ноги в крови.

— Мюриды нас чуть не убили, — тяжело дыша, сказал Шамсулвара. Он еще не пришел в себя после дороги.

— Горача моего убили, собаку, — вздохнул Абдулатип.

— Вы правильно сделали, что пришли к нам. А с мюридов мы еще все спросим. А теперь давайте греться. Снимайте-ка с себя все и марш под одеяло. А это я сейчас все заберу сушить.

Только ребята забрались под одеяло, как вошел сам Атаев.

— Ну, где эти герои? — и, увидев ребят, махнул рукой. — Лежите, лежите. Грейтесь.

Шамсулвара во все глаза рассматривал легендарного командира партизан. Он представлял его себе раньше высоченным, как гора Акаро, с большой звездой на лбу и невероятно пышными усами. Перед ним стоял невысокий человек, в простом кителе, с чуть заметными усиками. Темные глаза его улыбались.

— Ну, как дела в ауле? Много домов сожгли мюриды?

Мальчики наперебой рассказывали все, что знали.

— Показали мюриды свое подлинное лицо. Невиновных уничтожают. Ну, да недолго им еще осталось. Вот придет на помощь нам Красная Армия, мы живо выметем эту нечисть из наших гор. А вы молодцы — помогли Сааду бежать. Теперь отдыхайте, сейчас вам поесть принесут, а потом спите, отсыпайтесь. Ну, спокойной ночи, герои, — и он вышел.

На рассвете Абдулатипа и Шамсулвару разбудила стрельба. Ребята мигом вскочили, бросились одеваться. Высушенная одежда их была кем-то аккуратно разложена на стуле. В комнату заглянул Сааду.

— Встали уже? Но только не выходите. Мюриды с утра пошли в атаку, много их, сволочей. Да только крепости им не видать, пока жив здесь хоть один партизан. — Сааду вышел.

— Пошли, посмотрим, — сказал Абдулатип.

— Стреляют же…

— Ну и что ж. Прятаться нам, что ли, — и Абдулатип направился к двери. Вслед за ним поплелся и Шамсулвара.

Абдулатип выглянул во двор. Над крепостью висела дымовая завеса, через которую едва виден был поднимающийся из-за Седло–горы красный диск солнца.

Партизаны спешили с ящиками патронов к стенам крепости, откуда велся огонь. Сааду, прильнув к пулемету, вставленному в проеме стены, возбужденно кричал:

— Что, получили, негодяи? А ну-ка еще, ребятки, покормим их свинцом.

Абдулатип подбежал к одному из проемов и выглянул. Отсюда, с высоты крепости хорошо была видна вся местность. Со стороны аула Хунзах двигались мюриды. Их было много — и верховых, и пеших. С криками «лаила» они шли в атаку, размахивая зелеными знаменами.

— Подпустить ближе! Патронов зря не расходовать! — командовал Атаев. Он переходил от одного проема стены к другому, где лежали партизаны, внимательно следя за продвижением белых.

Не отходивший от Сааду Абдулатип увидел, как к крепости приближается отряд конных мюридов.