— Пусть у тебя руки отсохнут! — Кавеарат поднялась. Но мюриды уже не обращали на нее внимания. Толкая сапогами тарелки с едой, опрокидывая бутылки, они бросились к коням. В ночной тьме слышны были их проклятия, выстрелы и топот коней.

— Спаси, Аллах, моих детей, — Кавеарат воздела руки к небу,

По каменистым тропам серый конь Булача нес Абдулатипа в сторону Обода. В ушах мальчугана свистел ветер. Казалось, конь летит по буграм и ущельям, ноги его едва касались земли. И хотя ночь была темная, конь мчался уверенно, не замедляя бега, словно понимал положение всадника. Крики мюридов, выстрелы и стук копыт постепенно отдалялись. А в ушах Абдулатипа еще стоял хриплый голос Булача. Главарь мюридов был вне себя от бешенства. «И надо же было этому щенку украсть именно моего коня, — кричал он, — ведь это не конь, а орел, я выбирал его в лучшем табуне ахвахцев! Разве его догонишь теперь! Улизнул мальчишка. Задушил бы его собственными руками!»

Абдулатип, прижавшись к гриве коня, все погонял его, все просил не замедлять бега. Со стороны Акаро–горы дул сырой ветер, похоже, оттуда шел дождь. Абдулатип был в одной рубашке, ветер надувал ее колоколом, но Абдулатип не чувствовал холода.

На перевале конь повернул было в Хундах, но Абдулатип успел направить его к пашням, в сторону Обода. Мальчик поглаживал взмыленную шею коня. «Скачи, дорогой, скачи, в Обода отдохнешь. Я сам накормлю тебя. Теперь будешь служить красным партизанам».

Вот и аул Обода. В домах кое–где виднелись огоньки. Здесь располагался отряд партизан, прибывших из Ботлиха.

Абдулатип позволил наконец коню перейти на шаг. Мальчику еще не верилось, что он у цели. «Скорее, скорее найти командира, двоюродного брата Атаева, и все ему передать. Главное, скорее сообщить, что среди его людей есть предатель. Его имя Наху–Гаджи, — это он запомнил хорошо. Наху–Гаджи. Он зажжет сегодня огонь на скале, когда партизаны уснут. Галбауллав хвалился, что они нападут тогда па Обод и всех перере–жут. Но вам это не удастся, проклятые мюриды. Он, Абдулатип, уже здесь в ауле. И Парида, наверно, уже дошла до крепости. Прошла ли она через скалы в такую ночь? Ей труднее, чем ему».

Из задумчивости вывел Абдулатипа окрик часовых. Двое партизан остановили его на краю аула.

— Кто такой?

— Я свой, партизан, мне к командиру скорей надо.

— Ха–ха! Партизан. Видали мы таких.

— Ведите меня к командиру! — Абдулатип ловко соскочил с коня.

— Смотри-ка на него. Молоко на губах не обсохло, а ездит как настоящий джигит, — сказал вихрастый парень в заломленной на самый затылок папахе. — Ну-ка, проверим — нет ли у тебя какого оружия за пазухой. — Убедившись, что оружия нет, партизан кивнул в сторону штаба. — Ну, пошли.

В небольшой, хорошо освещенной сакле, в которой расположился штаб, навстречу Абдулатипу поднялся высокий человек, лет двадцати пяти, с такими же, как у Атаева, темными, чуть лукавыми глазами.

— Вот товарищ командир, на коне прискакал, заявил, лично с вамп говорить желает, — сказал вихрастый парень.

— Хорошо, Сулейман. Выйди на минуту. Ну, докладывай, — командир кивнул Абдулатипу.

Абдулатип стал торопливо рассказывать.

— Так, так, — брат Атаева кивал головой, время от времени поглядывая на паренька.

— А где ж твоя лошадь? — спросил он.

— Да во дворе здесь стоит.

— Посмотрим. — Командир выглянул во двор.

— Да… Конь Булача. Я его знаю. Только все-таки трудно поверить, как ты один мог обвести вокруг пальца целый отряд мюридов. Булача трудно провести, он — хитрая лиса.

Абдулатип недовольно сопел, ему было до слез досадно, что здесь еще не совсем поверили ему.

Вскоре привели Наху–Гаджи. Тот зашел боязливо, понурив голову.

— Когда ты должен был зажечь огонь на скале? — в лоб спросил его брат Атаева.

— Я? Огонь? — Наху–Гаджи попятился к двери. В глазах у него был страх.

— Нам все известно. Одно слово неправды — прикончу на месте. — Лицо командира стало суровым.

— А если правду скажу, не убьете меня? — голос у Наху–Гаджи дрожал.

— Не трону. Слово большевика.

Наху–Гаджи рассказал все. Слушал командир, широкими шагами ходил взад–вперед по комнате точно так, как его брат, Атаев.

— Иди, сынок, отдохни, — он кивнул Абдулатипу. — Спасибо тебе, и уж прости нас, что не сразу поверили. Да ты и сам понимаешь — иначе было нельзя. Теперь мы уж постараемся получше встретить бандитов Булача. С ним лично давно встречи жду. С ним у меня личные счеты. Хотел он для нас ров вырыть, да сам в него угодит. Ты, Наху–Гаджи, иди вместе с Сулейманом, зажги огонь на скале. Все делай так, как велел Булач. А об остальном мы позаботимся, — и он снял со стены шашку и маузер. Вооружившись, вышел.

Абдулатип не помнил, как уснул. Во сне он видел какой-то хутор, и хоть он не был похож на тот, откуда он прибыл, бандиты были те же. Страшный, с налитыми кровью глазами Галбауллав привязывал его к подпорке двери. Абдулатипу хотелось кричать, но крика не получалось. Он проснулся в холодном поту, вскочил, с трудом вспомнив, где находится, и только тогда немного успокоился.

В окно виден был бледный рассвет, слышались крики ослов, мычание коров. Абдулатип вышел на веранду, осмотрелся. У стойла, привязанный, тихо стоял его конь и жевал сено. Других коней не было. Не было видно п партизан. Абдулатип забеспокоился. «Неужели все ушли? И что было вчера после того, как Наху–Гаджи зажег огонь на скале?» Абдулатип злился на себя: все проспал.