Пока мы глазели на диковинных ряженых, Джамбулат и Микаил вскочили на ноги одновременно. Почему-то Микаил раздумал продолжать драку, да и не к месту она сейчас была. За ряжеными бежали мальчишки и девчонки, из домов вышли поглядеть на зрелище старики.

— Эй, Муса–Хаджи, останови, ради Аллаха, свою бешеную кобылу, — закричал партизан дедушкиным голосом. — А то сельсоветский конь сбросит меня, старого черта, на землю!

Муса–Хаджи с опаской обернулся:

— Как же мне остановить ее, ты же убьешь меня, бесстрашный партизан, гроза бандитов, Залимхан из Гандыха… Вот посадили меня на кобылу на смех людям и заставили прикинуться Черным Зурканаем, да еще хотят, чтобы я остановился. Думаешь, мне своя голова не дорога?!

— Голова твоя теперь дешевле гнилой груши, подлый разбойник, не уйти тебе от мести партизан, — грозно выкрикивал дед, трясясь сзади. — Вот увидишь, я одним ударом оторву ее от туловища. Хоть и почти слепой я, но сердцем чую вражий запах, и рука у меня не дрогнет!

— Вай, вай, вай, люди добрые, будто воскресли те грозные дни, — причитала Заира, стоя у порога дома. — Остановите их, чего доброго, прольют кровь эти сумасшедшие старики. Рехнулись оба.

— Кого я слышу? Это ты, прекрасная Заира, лучезарная моя, вот я украду тебя и ускачу в темные леса, горные пещеры, будешь служить мне, бедняцкая кровь! — закричал «Черный Зурканай».

— Я тебя топором изрублю, вор и разбойник. Думаешь, те времена наступили опять, если я женщина, то легко возьмешь меня. От удара женщин не молоко будет течь, а твоя кулацкая кровь, — отвечала мужественная Заира и побежала за топором.

— Вот как заговорил этот разбойник с безоружными женщинами, храбрец, я тебя, — хотел поднять саблю «красный партизан», но тут подоспели люди, которые, хохоча, бежали за всадниками. Впереди всех тетя Раисат. Она вся сияла:

— Вот, молодцы! Как хорошо у вас получается. Я уже вижу свою картину. Как я благодарна вам!

— Оставь, хорошая, благодарность себе, — сказал, снимая с лица черную маску, Муса–Хаджи. Маленькая его кобыла уже стояла у дома Заиры. Еле–еле удерживал ее старик. — И в шутку не хочется превращаться в разбойника. Пусть кто-нибудь другой, помоложе оденет эту проклятую одежду.

— Муса–Хаджи, — просила Раисат. — Не ради меня, а ради искусства.

— Муса–Хаджи, — вмешалась и моя мать. Она только подоспела. — Раисат долго не задержит вас.

— Ни одной минуты не хочу в этой шкуре видеть себя.

— Лицом разбойник будет похож не на вас, а на того самого Зурканая, — уверила Раисат старика. — В нашем школьном музее его фотография есть, я лицо с нее сделаю. А мне надо с вас писать внешний облик разбойника, обстановку. Понимаете?

— Что ты стонешь, как баба? — вмешался дедушка. — Думаешь, слепому мне легче держаться на коне? Еле–еле держу поводья, и конь чувствует, что я постарел. Но раз нужна людям такая картина, будем сидеть в седлах. Покажем, что наши старые кости еще нужны хоть на что-нибудь.

— Тебе хорошо, Залимхан, ты в своей собственной партизанской форме. Ты ведь знаешь, как я ненавидел этих разбойников, бандитов — всех врагов Советской власти, как я их рубал.

— Все помню, поэтому и люблю, и дружу с тобой до гроба, старый черт. Помню тебя на таком же ретивом коне, с саблей в руках. Как ты бежал по крутому склону гор с кличем «За Ленина!» на бандитов, на наиба Фатаха. Я в; едь не вижу, какой ты в одежде разбойника.

— Хоть это хорошо, — успокоился Муса–Хаджи. — Ну, начинай, художник, рисовать нас, — обратился он к Раисат. — Раз нужно, так буду в шкуре самого дьявола. Только долго не мучай нас, стариков. А ты, прекрасная Заира, принеси стул для художницы, что это ты с топором? Будто в самом деле перед тобой тот самый разбойник, а не друг твоего мужа, славного Гасан–Гусейна.

— Где этот Гасан–Гусейн теперь? — спрашивает Джамбулат моего слепого деда.

— На кладбище лежит, сынок, но имя его осталось в наших сердцах. Настоящий джигит был, первый коммунар нашего аула и верный друг бедняков. Пусть твоя мать рисует нас, а я поведаю тебе о нем, — дед выпил холодной воды из балхарского кувшина и, сидя в седле, начал свой рассказ.

Дедушкины истории я все наизусть знал. Любил я их слушать, особенно тихими зимними вечерами. Даже про кино забывал, так заслушивался. Дедушка говорил то тихо, как бы вспоминая, неторопливо подбирая слова, то вдруг голос его креп, начиная звенеть, и тогда я живо представлял себе картину боя где-нибудь в ущелье, слышал звон шашек, ржанье лошадей, гортанные выкрики.

Про Гасан–Гусейна я тоже не раз слышал. Семнадцатилетним парнем он был сослан в Сибирь наибом Фатахом. Не человек, а зверь был этот наиб, иначе — начальник округа. Дом его находился в Гандыхе — уж очень понравился ему наш аул. Был он щеголь, носил шапку из самого дорогого каракуля, чуху с газырями, широченные галифе и блестящие сапоги. На позолоченном ремне болтался у него тапанча — пистолет, почему-то все его называли германским. За голенищем сапога — тугая плеть. Когда проходил он по улицам аула, люди пугливо жались к стенкам, торопились уступить дорогу наибу. Попробуй, посмотри не так или не склони голову, уж Фатах найдет причину, накажет непокорного.