Ух, что здесь началось! Уж и про барашка Зарипат забыла. Такие проклятия посыпались на голову Хадижат и на голову Сурхая. Сурхай — это беглый муж Зарипат. Три года как он уехал на Чиркейгэсстрой и больше не вернулся.

Я зарылся головой под подушку, но вопли Зарипат доносились еще долго. Постепенно все стихло, и аул опять погрузился в сон. А я долго ворочался в постели, наконец заснул, но и во сне чья-то собака гналась за мной, а я удирал, оставив на поле боя отцовские сапоги. Проснувшись, я первым делом бросился к сапогам — на месте ли они. Да, они спокойно стояли на своем месте. Постель Джамбулата была пуста. Солнце давно уже взошло, лучи его купались в лужах, оставленных вчерашним дождем, блестели на шиферных и железных крышах, а на веранде Зарипат висела баранья шкура. Я одевался. Я уже собрался сойти вниз, как вдруг — что такое? На стене рисунок приколот, а на рисунке я длинный, глаза крупные от испуга, в здоровенных сапогах (они-то и подсказали мне, кто нарисовал) сражаюсь с маленьким барашком. Присмотрелся я, а у барашка собачья голова. Меня холодной водой будто окатили. Ай да Джамбулат! Откуда же он узнал все. Неужели следил за мной, шпионил!

Я со злостью сорвал со стены рисунок и порвал его на мелкие кусочки.

— Что ты там делаешь, Апанды, мой мальчик? — спросил дедушка Залимхан с веранды. — Физзарядкой занимаешься?

— Гантели выжимаю, — ответил я.

— Занимайся, занимайся, закалка — хорошая штука. Бывало, мы Зимою снегом натирались, когда в партизанах были. Ни насморк, ни простуда нас не брали. Видно, этот наш кунак не из ленивых, встает рано, по радио зарядку делает. Вот сейчас с твоим отцом отправился, говорит, может, помочь надо, и посмотреть интересно, как каменщики работают.

— Пусть камень на его голову упадет, — говорю тихо, чтобы дедушка не слышал.

— Апанды, а Апанды, какая оказия вчера случилась. Хадижат от злости барашка у Заринат камнем убила. И откуда такую злость люди берут? Все у них есть сейчас, живут светло, хорошо, все за них машины делают, а злость в сердце осталась.

— И что же теперь будет, дедушка? Суд?

— А кого судить? Хадижат отказывается. Свидетелей нет. Я утром ходил к ним, хотел помирить. Так Зарипат говорит: пусть Хадижат мне барашка отдает, и слова те, обидные, что вчера сказала, обратно берет. И Хадижат клянется, что не она убила. Кто же это мог сделать — ума не приложу. Кому помешало бедное животное?

— Может, дедушка, сам упал барашек и разбился, — схитрил я.

— Ну, что ты, откуда же ему упасть на гладкой улице.

— А может, кто-нибудь убил и притащил сюда.

— Не думаю. Кто это мог сделать? Бывало, раньше коней уводили, кровника убивали, но на безоружного не нападали. Если встречали врага без оружия — говорили ему: «Иди, вооружись, я хочу биться с тобой!» Это по чести, а тут невинную скотину убивать. Плохой человек это сделал.

На душе у меня стало опять скверно. Отвернулся я от дедушки— стыдно мне и сам себе противен. А тут дверь открывается и заявляется сама Зарипат. И ко мне:

— Апанды, сынок, ты бы написал мне заявление в суд, у тебя почерк, наверно, хороший.

— Зачем тебе суд, глупая? — говорит дед. — Мы и так уладим дело, по–соседски.

— Нет, Залимхан, я это дело так не оставлю, — затрещала Зарипат, — до Москвы дойду, а управу на Хадижат найду. Все напишу: и какие родители у нее были, какие родственники…

— Зачем тебе это? — улыбается дедушка. — Самой потом стыдно станет за эти жалобы. Ведь Хадижат — хорошая женщина.

— Хорошая?!

— Ты лучше, конечно. Об этом не может быть разговора. Только скажу тебе, она не виновата.

— Так ты считаешь ее не виноватой, а ты знаешь…. — И пошло, пошло. Не остановить теперь Зарипат.

Я воспользовался моментом и выскользнул на улицу. Не хватало еще заявление писать в суд!

Ох, что же я натворил? Если дедушка узнает, отец, мать, позор мне! Вдруг Джамбулат им расскажет. А может, он уже отцу все рассказал? С чего же он вдруг с ним потащился? Скорей к отцу. Что бы ни было, буду отказываться. Как бы Микаил поступил? Все свалил бы на Джамбулата, мол, он убил, а на него наговаривает.

Отец со своей бригадой строил на окраине аула пекарню. Теперь у аула собственная пекарня будет. Отца я увидел еще издали, он стоял на подпорке с молотком в руках, а рядом вертелся Джамбулат.

Отец знал свое дело. Люди говорили: «Золотые руки, настоящий сын Султап–Ахмеда». А дед Султан–Ахмед был известный во всей Аварии каменщик. В ауле и сейчас показывают стены домов, сложенные дедушкой. Такие они ровные и гладкие. И человек он был хороший, добрый, с радостью обучал других своему мастерству. Султан–Ахмед тесал над–гробные камни, они и сейчас стоят на кладбище, охраняя покой умерших. Когда нагрянули деникинцы, богач Темирхан выдал им раненого партизана Султан–Ахмеда. Мой отец родился на третий месяц после его гибели. Был он последним сыном в семье, и когда вырос, взял в руки молоток деда.

Нашу школу построил мой отец. Там, в стене есть большой тесаный камень, а на нем написан год постройки и в углу маленькие буковки С. — А. X. Это значит Султан–Ахмед Хочбаров. Я очень горжусь, когда вижу такие буквочки на стене клуба или на отдельных домах. Но самому мне не хочется быть каменщиком. Отец часто говорит: «Прежде всего что нужно человеку в жизни? Хороший дом». Я согласен с отцом, но профессия каменщика кажется мне уж очень заурядной, а я хочу в жизни совершить что-нибудь героическое, необыкновенное. Эх, скажете, какой герой — собак боится! Ну, что же, стану взрослым и бояться перестану, и врать не буду, и уж такое совершу, что не только на тесаном камне, а во всех центральных газетах будет моя фамилия напечатана, и портрет, конечно, — Апанды сын Султан–Ахмеда из аула Гандых! Да, все это мечты, а в действительности стою я сейчас перед отцом и стараюсь догадаться — рассказал ему Джамбулат о моем позоре йли нет?