Мимо отрока проскрипело несколько возков. Их сопровождали воины. Изяслав успел заметить прикрытые дерюгой связки куньих и собольих шкурок. Ему захотелось узнать, куда это везут столько. Он пошёл за возками и вскоре впереди увидел сверкающий купол церкви Благовещения над Золотыми воротами. Отрок перекрестился на икону Благовещения Богоматери, висящую на воротах, и стал наблюдать, как сгружают куны в коморы, находящиеся в стенах у самых ворот под неусыпным наблюдением стражников. Воины размещались и внизу, у деревянных столбов, и вверху, на помостах, укреплённых под самыми арками ворот. Оттуда в час осады они могли лить кипящую смолу, метать стрелы, факелы, а то и большущие камни на головы нападающих.

Отрок долго стоял у Золотых ворот. Отсюда далеко была видна широкая главная улица. По её сторонам возвышались храмы монастырей Ирины и Георгия, а за ними гордо вздымала свои главы соборная церковь Софии. Сквозь деревья просматривались стены митрополичьего замка.

С главной улицы отрок свернул на другую, поуже. На неё выходили ворота нескольких боярских теремов.

Изяслав как раз проходил мимо дворища боярина Пестослава, которого навещал когда-то по поручению князя. В это время ворота отворились, и навстречу выпорхнула девушка годков шестнадцати, беленькая, лёгкая и хрупкая, как снежинка. Проходя мимо отрока, она посмотрела ему в глаза своими наивными, широко открытыми очами и сморщила гладкий лобик, словно что-то припоминая. А у Изяслава сладко и тревожно заныло сердце. Уж очень милой и чистой, не тронутой злом и коварством показалась девушка. И привиделось счастье: такая лада может скрасить жизнь, отвлечь от мрачных раздумий, утешить в печали. Он долго глядел ей вслед. Когда она оглянулась, снова встретился с ней глазами. Ему показалось, что она улыбнулась...

В ожидании радости возвращался Изяслав-отрок в княжеский дворец. Хотелось поскорее рассказать о нечаянной встрече Турволоду. И, проходя мимо места у клети, где недавно избивали каменосечца, отрок не заметил на снегу крови...

Целыми днями слонялся теперь Изяслав-отрок вокруг дворца боярина Пестослава. Когда никого вокруг не было, припадал жадным оком к щёлке в высоком деревянном заборе. Несколько раз он мельком видел боярышню. Она легко поднималась по ступенькам крыльца и скрывалась в тереме или же, наоборот, выбегала из низких дверей во двор. Простучат башмачки - и её уже нет.

Изяслав понимал, что его мечты безнадёжны. Хоть дочь Пестослава уже давно на выданье, уже скоро станут её дразнить перестаркой, хоть женихи стаями за ней не бегают, а всё же надменный боярин никогда не отдаст свою дочь Светозару бывшему кожемякину захребетнику. Но сколько отрок ни убеждал себя в этом, на другой день ноги сами несли его к забору. То, что не нравилось другим в Светозаре - её бледность и хрупкость, - нравилось ему. Теперь часто ему виделось во снах, будто она - его лада. Встречая его с охоты или из похода, выпорхнет навстречу, закинет тонкие белые руки на плечи и замрёт, глядя ему в глаза. А вокруг шепчутся бояре и дети боярские, указывая на него: "Родович [83] Пестославов, княжий поплечник" [84] . И никто не вспомнит о его кожемякском прошлом...

У отрока от долгого пребывания на морозе зашлись ноги. Он топтался на месте, стараясь согреться. Успел познакомиться со всеми псами, которых было немало на подворье Пестослава, и они, почуяв отрока, уже не лаяли, а лишь слегка повизгивали.

Вот он расслышал лёгкие шаги за забором и прильнул к щели. Но тут же отпрянул в сторону.

Заскрипели ворота. Светозара вышла на улицу. За ней едва поспевала кормилица. Боярышня была в тёплой шубке из серебристого лисьего меха. На ногах - башмачки, отороченные сверху таким же мехом. Вдруг девушка споткнулась, взмахнула руками и... упала бы в снег, если бы не Изяслав. Он подхватил её. На какой-то миг ему почудилось, будто он слышит, как под его рукой бьётся сердечко боярышни.

Светозара взглянула ему в лицо, улыбнулась уголком рта. Она давно заприметила этого непрошеного сторожа у её терема и успела разузнать о нём. Ей нравилась его необычная судьба, его тихость и покорность. Ни разу не посмел он пробраться на подворье, поговорить с ней. Она незаметно мигнула кормилице, и та обратилась к отроку:

– Молви нам, отроче, своё имя. Дабы знали, кому благодарствовать.

Изяслав, не отрывая взгляда от Светозары, произнёс:

– Изяславом кличут, сыном...
– он запнулся. Сказать сыном Микулы значит выдать свой позор, обречь себя на презрение боярской дочери. И он, словно завязнув зубами в куске мяса, выговорил: - Кличут меня сыном Стемировым...

А Стемир, известно, имя боярское.

...На следующий день он увидел её снова. Она выбежала за ворота одна, без нянюшки. Он шагнул к ней. Светозара потупила глаза. Но в её голосе не чувствовалось смущения, в нём был полувопрос и полупоощрение, когда она произнесла:

– Али сызнова подхватить меня устремляешься? Да я ж не падаю...

Он пошевелил сухими губами, согнулся в поясном поклоне:

– Челом тебе, Светозаро Пестославно!

– Будь здоров, отроче!
– откликнулась девушка. Он всё больше и больше ей нравился. Таких она ещё не встречала. Глаза зеленоватые, дерзкие, а движения скованные.

Он ковырял снег загнутым носком сапога и молчал. Она тихо засмеялась, повернулась и убежала в терем. Прикрывая лицо платком, прошла в свою светёлку, схватила неразлучницу - тряпичную куклу Каринку и, прижав к своей едва наметившейся груди, поведала ей о воине Изяславе:

– Слушай, слушай, Каринка. У него очи зелёные, как травица весенняя, и посверкивают они, и посвечивают. А брови густые, а уста алые трепетнокровные. А ладони его нежные... Видишь его, Каринка?

Кукла молчала.