– Меня... Меня... Возьмите на родину...

Купцы сжалились над Маком. Они купили лекаря, привезли в Киев и здесь продали князю.

Он снова увидел русские леса, о которых мечтал в Бухаре, - осенние леса с их разноцветным увяданием, грустным и чистым, с шелестом сухих листьев, с гомоном птиц, улетающих в тёплые края. Он снова напился воды из Днепра - пригоршнями - так, как мечтал под знойным солнцем у ласковых бухарских водоёмов. Почувствовал вкус речной воды, похожий на вкус рыбы и свежих овощей, - и она ему показалась сладкой.

Он слышал вокруг звонкий родной говор, и все лица людей казались ему добрыми и милыми. Он получил всё, о чём мечтал вдали, и всё же старые сомнения не покидали ученика Ибн Сины. Маку казалось, что страшнее всякого горя - бессмыслие жизни. Ведь горе, пусть самое тяжкое, можно развеять, с бедой, самой страшной, можно бороться. Но бессмыслие жизни пока неодолимо. Сколько бы человек ни наполняли шкатулку жизни, она всё равно окажется пустой. Как сказал Гиппократ: "Начало всего едино, и конец всего един, и конец, и начало - одно и то же".

Мак теперь знал: мысли человека не умирают, душа не умирает... А тело? Может быть, и тело не умирает, лишь обретает иную оболочку? Ибо откуда у этого корня очертания человеческой ноги, а у той берёзы - девичий стан? Он вспомнил Славяту, его слова о смерти и его спокойное бесстрашие. И внезапно лекарь понял ясно, как никогда прежде: кожемяке нечего страшиться смерти, растворения. Ведь он всегда чувствует себя крупицей чего-то, чьей-то каплей, частицей.

Капля не исчезнет, пока не исчезнет море. Крупица земли не умрёт, пока не умрёт земля.

А он, Мак, - тоже капля - смеет вопрошать море: зачем я? Он - крупица - вопрошает землю: зачем ты? И даже само своё сомнение он спрашивает: откуда и куда ведёшь?

В доме Славяты шёл оживлённый разговор. Хлебник Окунь рассказал о слухах, распускаемых тайными слугами Всеслава:

– Говорят, князь Всеслав хочет блага люду. Если освободим из поруба да поставим княжить в Киеве, он многие выгоды даст. Думаю - правду молвят.

– Пока в порубе - благо обещает, княжить начнёт - всех к рукам приберёт, - ответил Славята.

Михаил Молот не согласился с соседом:

– Приберёт к рукам после, а сначала людей задобрит, чтобы за ним шли.

– Задобрит бояр, а нас придавит, - твердил кожемякский выборный. Кому мёд, а кому и плеть.

– Разве человек не может прежним остаться?
– удивился Окунь.
– Разве благодей в порубе не может за княжьим столом благодеем остаться?

– Не может. Иная жизнь - иной и муж.

Михаил Молот поддел Славяту:

– Выходит, если бы ты, друже, стал тысяцким или сотским, забыл бы о своих сподвижниках?

Славята задумался, медленно проговорил:

– Всё может статься... И правда тонет, когда золото выплывает.

И, раздражённый непонятливостью Окуня, сказал грубо и резко:

– Говорят - праведный, честный муж. А и за честью глаз нужен. И праведность без понуканья не живёт. Все - люди. И у праведника имеется пасть!

Михаил Молот не унимался. Он подмигнул Верникраю и опять спросил у кожемяки:

– Что ж, и ты спелся бы с боярами в тепле да в сытости?

– Не только для себя старайся, но и про людей не забывай, - сурово ответил Славята.

– Люди и напомнить могут. В Новгороде у нас память властителям прочищают частенько, - вставил своё слово Верникрай.

Все засмеялись. Древосечец, как большинство новгородцев, вместо "ч" говорил "ц", и его последние слова прозвучали так: "процисцаем цастенько". Славята словно невзначай прикоснулся к заушному шраму-памятке, заметил лукавую улыбку Молота и, насупясь, согласился с новгородцем:

– Напоминать о себе надо. Память у людей коротка.

Изяслав-дружинник вернулся с княжьей охоты. Только поставил Сиверка в конюшню, как подбежал один из воинов:

– Брат твой приезжал, сказывал - мать помирает.

Изяслав оседлал коня, помчался во весь опор. Слышалась брань прохожих, предостерегающие, а то и злобные выкрики. Всадник ничего не слышал. "Только бы поспеть к ней, только бы поспеть, и спасу её, от хворости прикрою", - думал отрок. В эти минуты ему казалось, что главное застать мать в живых, и всё будет хорошо. Да, он был плохим сыном. Но не настолько, чтобы милосердный Господь не внял его молитве. "Господи, помилуй, - беззвучно молился Изяслав.
– Господи, Ты знаешь, роднее матери у меня никого нет..."