– Ну как там у вас в Риге? – спросила Светлана. – Бастуют, шумят? У нас в апреле чуть ли не сто тысяч рабочих на улицы вышли. С тракторного, с «Интеграла»… Зарплату не платят, в магазинах нет ничего, а есть-то надо.

Виктор Владимирович помрачнел.

– В Риге все местные бузят. Русских уже открыто оккупантами называют. Чем все это закончится, не знаю. А чем все это может закончиться с таким правительством?.. Вон после реформы Павлова все в себя не могут прийти. Это ж надо – одним махом все сторублевки поменять!

«Понеслось… – с усмешкой подумал Володя, глядя, как мать и дед, перебивая друг друга, жалуются на жизнь. – А Макс обещал пиво в банках принести немецкое. У него отец в СГВ служит, из Легницы привез. Ну ладно, еще немножко посижу – и к своим…» Его взвод отмечал выпуск на квартире у одного из суворовцев, и телефон в коридоре уже несколько раз требовательно трезвонил – наверное, Тарас Правдолюбенко или Юрка Скрынников беспокоились, где он там.

Все было справедливо, логично – жизнь продолжалась, старики старели, а молодые росли. И никто из семьи Шимкевичей не знал в этот майский вечер 1991 года, что сидит за столом в таком составе она в последний раз.

К тому, что мусор со дворов перестали вывозить по утрам, Виктор Владимирович привыкнуть никак не мог. Что-то, наверное, стряслось в коммунальной службе Риги, общий бардак затронул и ее. Теперь нужно было самому выносить мусорное ведро к мусоровозу, который в условленное время петлял от дома к дому, замирал на минуту у подъезда, и нужно было успеть вывалить мусор в его смрадно воняющее нутро. Вот и сейчас в перспективе улицы Маркса – пока еще Маркса, но все шло к тому, что переименуют, – показался оранжевый МАЗ. Шимкевич зашаркал в прихожую, торопливо просунул руки в рукава пиджака, поверх набросил куртку, подхватил мусорное ведро. Осторожно, придерживаясь за перила, начал спускаться вниз.

В подъезде маячили три темные фигуры. Виктор Владимирович услышал пьяную, косноязычную латышскую речь, блямканье магнитофона, который держал один из парней, увидел модные «варенки». Вокруг валялось несколько пустых пивных бутылок.

– Вы что хулиганите, а?.. Здесь на первом этаже женщина беременная живет, думаете, ей приятно слушать, как под ее дверью магнитофон орет?

Подростки непонимающе переглянулись, потом заржали.

– Ты что, Иван, совсем сдурел? – с акцентом, пьяно дыша в лицо, выговорил тот, что постарше – рыжий, с длинной веснушчатой мордой. – Забыл, где живешь? – Он цепкими пальцами отогнул полу куртки, ткнул в орденские планки на борту пиджака. – И еще русские ордена таскаешь?

Дыхание у Виктора Владимировича перехватило. Он сжал кулак. Показалось, что крепко, так, как сжимал еще в лагере, когда приходилось схватываться с урками, как сжимал в разведроте, уходя на дело в 44-м…

– Я тебе не Иван, – хрипло проговорил он. – Я полковник Советской Армии, понял, гнида?.. И живу на своей родине, в Советском Союзе!

Первый удар старику нанес тот, что пониже – подкрался сзади и ударил бутылкой по голове. Потом начали бить другие – профессионально, насмерть, вкладывая в каждый удар лютую злобу. Виктор Владимирович еще успел ткнуть рыжего кулаком и упал на кафельный пол подъезда старого рижского дома, заливая его кровью…

Тело старого полковника нашли уже через семь минут, когда жильцы дома по улице Маркса потянулись к мусоровозу. Вот только убийцы были уже далеко: все дворы в этих рижских кварталах проходные. Никто их не искал и не собирался искать.

Отсверкал мигалкой «рафик», увозивший в морг тело погибшего. Давно разошлись по своим квартирам перепуганные жильцы. На Ригу опустился стылый промозглый вечер – вечер 25 декабря 1991-го. А из телевизоров, включенных во всех домах, раздавался голос первого и последнего президента СССР:

– Я покидаю свой пост с тревогой. Но и с надеждой, с верой в вас, в вашу мудрость и силу духа…

Разговор за семейным столом был совсем не тот, что во время последнего приезда покойного деда, – тяжелый, долгий. Лампочка горела вполнакала, слабенько. Мать долго стояла в очереди, чтобы отоварить продуктовые купоны, пришла намаявшаяся и только устало улыбнулась, когда увидела, что Володя нажарил картошки. Ели молча, потом пили чай. Чай был какой-то отвратительный, просто горькая трава. В столовке Минского высшего военного командного училища, где учился курсант Шимкевич, и то лучше.

– Как дальше жить будем, не знаю… – Светлана Юрьевна отставила чашку в сторону, тяжело вздохнула. – Сегодня общее собрание коллектива было, директор выступал. Сказал, что самое большее через две недели институт ликвидируют.

– А вас куда? – еле выговорил с набитым ртом Владимир.

– Куда-куда, на улицу, куда ж еще. Придется на старости лет на рынок идти…

Владимир ласково обнял мать за плечи.

– Мам, ну какая же старость? Что ты такое говоришь?

Светлана Юрьевна отмахнулась с равнодушным видом.