Шрифт:
Участие матери невольно тронуло Игоря, но ему тут же вспомнилось увиденное в бане, поэтому он неприязненно ответил, отдернув руку:
— Не помирает, не беспокойся.
— Может, лекаря надо?
— Есть лекарь.
— Ты чего-то недоговариваешь, сын.
— Все мы чего-то недоговариваем друг другу.
При этих словах Игорь пристально посмотрел матери в глаза. Она не смутилась, выдержав его взгляд.
Видя, что сын собирается вскочить в седло, Манефа спросила:
— Ты не хочешь обнять меня на прощание?
Игорь почувствовал, что мать не понимает причину его отчуждения к ней и теряется в догадках. Он шагнул к матери, но объятия получились неискренние.
Не желая затягивать прощание, Игорь вскочил на коня.
— Может, мне поехать с тобой? — просящим голосом окликнула его княгиня.
Игорь, не ответив, стегнул коня плетью и птицей вылетел ворота. За ним следом с дробным топотом копыт устремилась свита.
Глава шестнадцатая. Марфа
Из плененных половчанок Игорь присмотрел одну девицу, которую решил определить в няньки для своих младших сыновей. Стараясь не выказывать своих симпатий к красивой половчанке, Игорь сказал о своем намерении супруге, приведя половчанку в терем, где ей отныне предстояло жить.
Перед этим местные священники окрестили половчанку, Дав ей православное имя — Елена.
Половчанка детям сразу понравилась, они стали называть ее на русский манер Аленой.
Приглянулась новая нянька и Ефросинье. Она старательно обучала ее русской речи, по нескольку раз повторяя одни и те же слова, велев и прочим слугам в присутствии половчанки не тараторить как сорокам, а говорить медленно и внятно. Вообще, в характере Ефросиньи определяющими были покровительство и доброта, причем покровительство ненавязчивое, а доброта самая бескорыстная.
Игорь же, наоборот, желая расположить к себе половчанку, принялся с ее помощью изучать половецкий язык. Он и без того знал много слов на половецком наречии от отца, который свободно изъяснялся на языке степняков благодаря своей первой жене-половчанке.
Знал половецкий язык и Олег, который по матери был наполовину половцем, хотя по его внешности это было незаметно. Очень походила на свою мать-половчанку родная сестра Олега, Премислава, — она была замужем за смоленским князем Романом Ростиславичем.
В середине осени стало ясно, что новый поход на половцев не состоится по вине воинственного полоцкого князя, который ополчился на князя киевского из-за каких-то спорных земель за рекой Припятью. Святослава Всеволодовича поддержали Ростиславичи и Владимир Глебович, который первый подоспел к нему с дружиной из Переяславля.
Святослав звал в поход на Полоцк и черниговских князей.
Если Ярослав стал отнекиваться, ссылаясь на мнимые хвори, то Олег и впрямь вдруг сильно занемог — даже с постели поднимался с трудом.
Он пожаловался навестившему его Игорю:
— Нутро у меня огнем горит, спасу нет. Не ем, не сплю, только маюсь денно и нощно. Лекари твердят, что это от хмельного питья, а духовник мой утверждает, что это кара за грехи мои. Кому верить, брат?
— Всеволод больше твоего грешит, а здоров как бык, — ответил Игорь. — Думаю, лучше лекарей слушать, брат. А духовнику своему вели за твое здоровье Богу молиться.
— Хочу в Елецкий монастырь податься, коль не полегчает, — признался Олег. — Может, схимники монастырские меня на ноги поставят.
— Делай, брат, — вздохнул Игорь, — как считаешь нужным.
Неожиданно в Чернигов нагрянул старший сын Ярослава Ростислав с отцовской дружиной. Оказалось, что Ярослав отправил сына на помощь Святославу.
— А чего же сам не пошел? — спросил Игорь.
— Приболел тятя мой, — ответил шестнадцатилетний Ростислав, румяный как девица.
В помощниках у Ростислава были седоусые Ярославовы бояре Клим Демьяныч и Прокл Фомич, по сути, они-то и руководили войском.
Вместе с сыном в Чернигов приехала супруга Ярослава, сестра Манефы, Марфа.
Она-то и поведала Олегу с Игорем, после того как новгород-северская дружина ушла из Чернигова, что муж ее жив-здоров, а только притворяется хворым.
— Он не к мечу, а к злату больше тянется, — с усмешкой добавила княгиня Марфа. — Ему бы не князем, а резоимцем быть.
Марфа была на шесть лет моложе Манефы и походила на сестру не только внешне, но и своим нравом. Глядя на нее, можно было смело утверждать, что эта женщина предпочитает главенствовать, нежели подчиняться.
Если у Манефы голос был властный, но тихий, то у Марфы властный и громкий. И смеялась Манефа гораздо реже, и смех у нее был не столь заразителен, как у Марфы.